Д И Н О З А В Р

 

Пролог

        Он нащупал правой рукой на пассажирском сиденье измятую пачку Marlboro и зажигалку, ткнув пальцем в клавишу на двери приоткрыл окно и прибавил громкость магнитофона. Обычно он брал с собой в дорогу сто раз прослушанные кассеты с музыкой, собранные в специальные сборники шедевров двадцатилетней давности. Из необратимо ушедшей молодости для него играл Pink Floyd, который сменял Genesis, затем следовал, например, Beatles, потом Eagles, «Воскресенье», Led Zeppelin, Creedence, Uriah Heep, «Машина времени», Smokie… Сейчас звучал Slade. «Do you remember the night of September?» - лилось из множества динамиков.
        Пламя вспыхнувшей зажигалки на мгновение ослепило его, но привычное к ночной дороге зрение быстро восстановилось.         Предрассветное шоссе было пустым, встречные машины шли по одиночке, вовремя переключаясь на ближний свет. Самое трудное время между тремя и четырьмя часами утра, когда сон давит на веки и приходится постоянно пересиливать себя, пить сумасшедший по крепости кофе из термоса и курить одну сигарету за другой уже прошло и теперь «ехалось» легче. Из черного леса на обочину выполз синий указатель «Москва 170», и он непроизвольно придавил газ, передвинув стрелку спидометра на пару делений правее. «Do you remember the day of December?»...
        Как всегда неожиданно и противно запиликал «мобильник».
- Ты где?
- Объезжаю Тверь.
- В девять будешь?
- Постараюсь.
- Жду у вторых ворот, как обычно.
- Хорошо, я позвоню с МКАДа…
        Он бросил взгляд на часы на панели приборов и еще прибавил скорости. Мощный Landcruiser легко принял к исполнению его желание и, словно ввинчиваясь в темноту, с новым напором устремился вперед...
        ...Генка понуро стоял у ворот таможни, кутаясь в модное, дорогое, но холодное пальто. Вокруг суетились, бегали и много разговаривали разгоряченные люди, в которых легко угадывались непрофессионалы. Они громко сообщали друг другу свежие новости и были столь сильно увлечены предстоящей муторной и нервной процедурой, словно собирались заниматься «растаможкой» своих стареньких, дешевых «ауди» и «фольксвагенов» всю оставшуюся жизнь. Генка смотрел на них без тени высокомерия и пренебрежения. Он был по складу ума философом и рассуждал, что у каждого в жизни имеется своя дорога, и то, что было неподвластно этим чудакам, но легко решалось им, скорее всего имело обратные пропорции в какой-то другой сфере деятельности. 
        Подошел знакомый брокер.
- Что таможишь, Геннадий? – он улыбнулся, обнажая плохие, желтые зубы.
- «Крузер» должны подкатить…
- Ну, я забыл! – рассмеялся брокер. – Вы ж с друганом мелочовкой не занимаетесь… Или сегодня от кого другого?!
- А кто приедет, того и растаможим. Нам, татарам, без особой разницы, - усмехнулся Генка.
- Ну-ну… Конспиратор! - брокер хлопнул Генку по плечу и пошел к воротам таможни. Наконец, в толпе мелькнуло знакомое лицо.
- Привет! Припозднился на 10 минут. Пробки с утра.
- Я всегда удивляюсь, как ты умудряешься быть таким пунктуальным, учитывая границу и тысячу километров дороги... - Генка пожал протянутую руку и вдруг, почувствав, что не сможет смотреть другу в глаза, отвернулся.
- Ты чего?! – он внимательно, посмотрел на стриженый затылок и почему-то сразу все понял. - Вот документы. Дай ключи от своей машины!
- На... – Генка, не поворачиваясь, протянул брелок с ключами. – Только спешить уже нет никакого смысла... 


I

        В маленьком ресторане, из тех, что пооткрывались нынче в центре старой Москвы, переоборудованные предприимчивыми коммерсантами из темных, вонючих полуподвалов в уютные, часто стилизованные заведения, заменившие умерший вместе с призраком коммунизма «общепит», фривольно сидели два человека лет сорока. Они изредка поднимали рюмки с дорогим армянским коньяком, закусывали терпкую, обжигающую жидкость лимоном, и, явно страдая средней стадией чревоугодия, неторопливо поглощали довольно изысканные лакомства в виде икры, семги, добротного сациви, зеленых греческих оливок и нарезок.
        Хотя оба посетителя ресторанчика были внешне чем-то схожи – чуть располневшими, немного полысевшими, прилично одетыми мужчинами с попеременно трезвонящими дорогими «мобильниками», в нынешней, обновленной реформами жизни они занимали разные места.
        Один из них, Александр Колобков, был директором среднего размаха компании, безбедно ютившейся под крылом всемогущего Газпрома и позволявшей ему иметь разъездной «Мерседес» с водителем и охранником, трехэтажный коттедж в десяти километрах от МКАД, пятикомнатную квартиру в Крылатском, новую молодую красивую жену, выхваченную во время «внезапно возникшего сильного душевного волнения» из модельного агенства, регулярный отдых на Канарах и в Андорре с в меру капризной любовницей, детей от первого брака, выбравших при помощи папы не 46-ю бригаду внутренних войск, дислоцирующуюся под Грозным, а комфортабельное обучение в Англии и многое другое, что может себе позволить человек такого уровня. В обмен на эти житейские радости он имел ежедневные коммерческие проблемы, разрешаемые, как принято у нас «по понятиям», навсегда прилипший вязким пластилином к мозгам страх пасть подле собственного подъезда от пули киллера, заботливо нанятого конкурентами по бизнесу, набеги налоговой полиции или ОМОНа и регулярно заводимые на него прокуратурой, но всегда разваливающиеся под натиском дорогих, картавых адвокатов уголовные дела.
        Второй, Андрей Соколовский, представлял из себя вполне преуспевающего владельца небольшого стоматологического кабинета, бойко посещаемого людьми весьма солидного достатка и положения. Качественные коронки, «мосты» из импортной металлокерамики и световые пломбы давали Соколовскому вполне конкретный доход, не допускавший жизненного размаха Колобкова, но обеспечивающий весьма комфортное проживание.
        Оба джентльмена вновь обустраиваемой России собрались сегодня отнюдь не для того, чтобы обсудить перспективы экспорта газа или проблемы кариеса. Они просто были еще школьными друзьями, часто общались и после полугодовых, регулярных переговоров по телефону все же выбрали день, чтобы поужинать и поболтать. Они вспоминали школу, законченную двадцать пять лет тому назад, оповещали друг друга о судьбе общих знакомых и, постепенно хмелея, просто говорили за «жизнь».         В ресторане было малолюдно, тихо и только частое треньканье мобильников то и дело возвращало их на грешную землю.
- А черт! – Колобков в очередной раз захлопнул крышку «нокии» и в сердцах шмякнул аппаратом о стол. – Придурок!
- Что случилось? Проблемы? – Андрей положил тяжелую мельхиоровую вилку на тарелку и потянулся короткими, толстыми пальцами к хрустальному фужеру с минералкой.
- Ну, так... Поручил заместителю выполнить одно небольшое задание в командировке, а он прожевал две недели сопли и... Ладно, давай еще по рюмке!
- С удовольствием. – Андрей розлил коньяк. – За полное отсутствие проблем!
- Так не бывает, но… хотелось бы! - Александр натренированным движением опрокинул рюмку в рот и, на секунду зажмурившись, закусил долькой лимона.
- Может быть я могу чем-то помочь?
- Н-е-е-т! Андрюха! Ты классный стоматолог, но ты не торговец машинами! – Колобков перевел взгляд на аквариум, где плавали большие экзотические рыбины. Они выпучивали глаза и лениво перебирали плавниками.
- А что, вопрос в машине?! Разве с этим сейчас могут быть проблемы?
- В ней, пропади она пропадом... Ну, не бери в голову, прорвемся! – Александр махнул рукой, словно отгоняя какие-то мысли.
- Нет, расскажи, интересно. Или секрет? – не унимался Соколовский, слывший большим любителем и знатоком автотранспорта и любивший поболтать о моторах и дизайне кузова.
- Какой там секрет, - Колобков закурил и выпустил струю дыма в лампу, нависавшую над столом. – Хотел сделать подарок к Новому году своей новой жене – «лексус эр-икс-триста» из Штатов 99-го года. Так этот раздолбай вспомнил о нем только вчера!
- Модная нынче машинка… И что? – пожал плечами Андрей.
- А то, что даже если он его купит сегодня, то к 31-му машина уже не успеет. От нашей учительницы географии Ирины Саввичны я в свое время с удивлением узнал, что Америка, оказывается, находится на той стороне Атлантического океана, который корабли с контейнерами преодолевают за двадцать дней. Плюс всякие местные портовые процедуры, переезд в Москву, таможня, «гаишники». Не успевает она к новогодним поздравлениям Президента...
- Фу, ты... – Андрей фыркнул и положил себе семги, - фигня какая... Да, завтра поедешь в салон и купишь себе этот «лексус». Или оттуда дешевле?
- Да, не в экономии пары тысяч дело... – опять отмахнулся Колобков. - Самое смешное – нет их в наличии! Уходят с колес! Кроме того, я прорабатывал лично этот вопрос. Очень хорошие «спецы» в области автобизнеса объяснили мне, что сюда не приходят машины с пробегом в двадцать тысяч – они дорогие, и «не под клиента» их никто не гонит. Им редактируют спидометры еще с той стороны. Сдувают, минимум, полсотни «киломиль» и потом разводят народ, как законченных лохов, зарабатывая на этом изрядно бабла. К тому же вполне можно попасть на мутную, криво расстаможенную, битую. Все эти вопросы, конечно, утрясаются, но я хочу сделать нормальный подарок, а не заниматься идиотскими разборками и стрелками с автосалонами... Блин, надо было заказать – давно получил бы. Да вот понадеялся на этого кретина! Он в Штаты ехал на месяц, думал заодно и порешает… Еще накатим?
- Разумеется, - Соколовский потянулся к бутылке. Хороший коньяк легко лег в желудок. Подошел холеный, излишне подобострастный официант и отработанно-заискивающе поинтересовался насчет горячего.
- Да, неси, - посмотрев на часы, сказал Александр. – Время бежит... Как у тебя-то дела с работой?
- Нормально. Зубы у людей не кончатся никогда. Это не ваши нефть и газ. Выпьете всю и… привет! – Андрей усмехнулся и, вдруг, задумавшись на секунду, спросил: - А чего тебе дался этот «лексус», да еще из Штатов? Их нет, что ли, в Германии или в Японии?
- В Европе практически нет, а в Японии руль с другой стороны...
- А почему именно эта машина? Мало что ли других? Возьми ей «мерина».
- Не получается, - усмехнулся Колобков и поднял вверх указательный палец. – Это же женщина! У жены Вахмистрова такой «лексус» – она и запала. Ну, разве может она в чем-то ей уступить?! Все мозги проканифолила... Предлагал другие – морщится.
- А если жена этого Вахмистрова вытрясет из него трансатлантическую яхту и личный самолет? Что тогда будешь делать? Пойдешь к старику Флинту в пираты или угонишь Боинг у Delta Airlines? – усмехнулся Андрей, подцепляя вилкой кусок рыбы. - А послать... куда-нибудь и подарить «Жигули» 92-го года выпуска после лобовой аварии ты ей не пробовал?
- Издеваешься.... Помнишь, как сказал Горбатый – «Кабаки и бабы доведут до цугундера!». И вот, Андрюха, ведь знаем мы эту истину, а все лезем и лезем в этот самый цугундер. Моложе не становимся, а хочется. Вот и покупаем себе молодость и красоту других, чтобы самим выглядеть орлами. И расплатившись раз, начинаем платить постоянно, пока не иссякнем… После этого нас выльют, как отработку в грязный бидон и пойдут искать очередного чудака с лысиной и лимоном «грина» в погребе наличными… И мы, старые, опытные и мудрые разводимся на эту туфту, как армейские солобоны на новые портянки! Все понимаем, но сделать с собой ничего не можем… - Колобков тяжко вздохнул и потянулся к рюмке.
- У! Развел демагогию! Старый, больной импотент! – уже рассмеялся Соколовский. – Да тебя обмануть – легче застрелиться… Лучше скажи - а новых машин здесь тоже нет?
- Не знаю… – ответил Александр и, бросив хитрый и одновременно злой взгляд на Андрея, добавил, - Есть, наверное, но столько бабок она еще в качестве жены не заработала. Обойдется «трехлеткой».
- Хм... – Андрей задумался, пожевал кусочек хлеба и вдруг вскинул голову и спросил: - А сколько ты бы дал человеку, который припрет тебе к 31 декабря эту игрушку из США?
- Это нереально!
- Ну, скажи – сколько? С учетом невыполнимости условий.
- Ну, скажем, пять тысяч дал бы… С учетом…
- Плюс все расходы по покупке, перегону, таможне?
- Разумеется. Он тратит, отчитывается документально, подбиваем баланс, - устало подтвердил Колобков. - Хватит тебе мутить... Получит на 8 марта. Давай еще выпьем...
- Подожди... – Андрей, выдержал паузу, закурил и чуть наклонился вперед. – Есть у меня такой человек. Сколько вообще стоит твой «лексус»?


II


        Он вздрогнул и медленно, неохотно открыл глаза. «Задремал… Плохо спать на закате…». Пробуждение почему-то всегда сопровождалось тревогой. В еще не до конца пробудившемся сознании все было до отвращения плохо. Предстоящее казалось ничтожно мелким, смешным, даже глупым, а прошлое было смазанным, неестественным и напоминало ушедший от остановки автобус, успеть на который не хватило трех шагов и осталось лишь плюнуть с досады в ухмыляющуюся, удаляющуюся, кретинообразную физиономию водителя в большом боковом зеркале. Комната закуталась в неприятную, ломящуюся в виски тишину. Ночь уже медленно опускалась на землю, напоминая усталого, тучного человека, в предвкушении сладкого сна с наслаждением заваливающегося на мягкую, чистую, хрустящую крахмалом постель и со вздохом долгожданного удовлетворения накрывающегося легким пуховым одеялом. Постепенно тяжелые, муторные, ни на чем не основанные мысли с шипением растворялись, как соль в кипятке, оставляя в светлеющей голове лишь неясный, слабый отпечаток, и он начинал ощущать реалии пустого маленького дома и своего одиночества в нем. Впрочем, одиночество его вовсе не тяготило и, скорее, было уже привычным, нормальным состоянием души и тела. Так бывает с людьми, волею судьбы и обстоятельств проведших сумасшедшую, насыщенную, наполненную людской толкотней жизнь, которая вдруг заупрямилась, как своенравная конкурная лошадь перед барьером, остановилась и, встав на дыбы, выкинула наездника из седла. Всадник отряхнулся, злобно осмотрел злорадно хохочущие трибуны и ушел в гости к самому себе, наплевав на прошлое и не надеясь на будущее…
        С кухни послышался громкий, настойчивый и беспорядочный стук в стекло. Он откинул оранжевый в коричневую клетку, теплый шерстяной плед и лениво выбрался из старинного, потертого кресла-качалки. Камин давно потух, и остывающие угли за закопченным стеклом имели траурный черно-красный цвет. Прошаркав мягкими шлепанцами по давно нечищенному, пыльному паласу, устилавшему единственную, но просторную жилую комнату дома, он включил старомодный неяркий торшер с красным абажюром и вышел в маленькую, соединенную с комнатой аркой кухню. 
        В окно билась большая серая сойка. Он еще прошлой зимой сделал из коробок кормушку для птиц и любил наблюдать за ними. Птицы привыкли и не боялись его внезапного появления в кухонном окне, продолжая безмятежно клевать оставленные им кусочки хлеба. Насытившись, они улетали по своим неотложным делам, выписывая в небе замысловатые траектории. Он же оставался у окна и продолжал смотреть отсутствующим взглядом вдаль. За стоящей на отшибе баней и ветхим штакетником из неотесанных кольев чернел лес, и ему казалось, что за скрюченными, больными деревьями притаилось нечто непознанное, но почему-то доброе и трусливо. Он мечтал позвать это «нечто» в гости, но оно не отзывалось на его гипнотические призывы и продолжало жить в лесу и хитро подсматривать из-за деревьев.
        «Птица в дом – к несчастью», - подумал он и взмахнул рукой, отгоняя сойку от окна. Птица обиделась, укоризненно взглянула ему в глаза и улетела. На улице мела метель. «Много снега этой зимой…И холодно.»
        Он неторопливо зажег газ, поступающий к плите из баллона на улице, поставил чайник, взял с полки бурую внутри от постоянно наливаемой крепкой заварки большую чашку и бросил в нее пакетик «Twinings» с бергамотом и два куска сахара. «Чай кончается. Надо завтра сходить в магазин»… 
        Пока чайник вскипал, он стоял посередине кухни, скрестив руки на груди и, не моргая, смотрел на синюю ромашку пламени, потом заполнил чашку кипятком, забрал ее с собой в комнату, передвинул свою качалку под торшер, подобрал с пола упавшую книгу и, вновь забравшись под плед, погрузился в чтение...

III

        Когда Андрей, наконец, доехал до нужного поворота на проселок, было уже совсем темно. Он чуть было не повернул сходу, но фары BMW осветили снежную стену и Соколовский затормозил так, что затрещала антиблокировочная система.

- Ты что?! – немного испугавшись, спросила его попутчица, красивая блондинка лет тридцати с небольшим. – Едем куда-то в тьму-таракань три часа полями и лесами, вместо того, чтобы сидеть в теплом ресторане, а в конце пути ты пытаешься врезаться в сугроб!
- Боюсь, что дальнейшее путешествие будет еще веселее, - пробормотал Андрей, выходя из машины и, разглядывая сквозь метель занесенную полуметровым снегом дорогу. – Придется пешкодралом переть по целине.
- Ты с ума сошел?! – девушка тоже вышла на шоссе и, кутаясь в легкую черную дубленку, принялась тут же дрожать от холода. – И далеко?
- Если мне не изменяет память, то километр с небольшим… 
- Ну, уж нет! Это называется – «поедем покатаемся за город, а потом поужинаем»?! И в результате я должна участвовать в спасении челюскинцев. Я тебя в машине подожду – можешь замерзать в этой степи в одиночку. Почему-то мне кажется, что твой старинный приятель не оценит моего подвига по достоинству, - она демонстративно забралась в BMW, положила красивые длинные ноги в тонких, черных колготках и высоких итальянских сапогах одну на другую и обиженно поджала со вкусом накрашенные перламутровой помадой губы.
- Ну, сиди… - усмехнулся Андрей, забирая из машины перчатки. – Может быть из соседней деревни нагрянут местные пьяные авторитеты в телогрейках и валенках, отшибут тебе бревном голову и угонят «бимер». Машина застрахована, а твою башку не жалко. Я пошел.
- Козел ты, братец! Поставь хотя бы автомобиль по-человечески. У обитателя этой дыры, - она показала пальцем на дорогу, - водка найдется для согрева моего заиндевевшего тела?
- Хм… Насколько я помню, он не пил раньше. А сейчас – черт его знает… – Андрей открыл багажник и вытянул оттуда бутылку коньяка. – Возьмем на всякий пожарный…
- А он вообще-то дома?! А то пробуравим на четвереньках эту тундру, посмотрим на висячий замок, выдуем коньяк из горлышка в качестве средства против полного обледенения и поползем обратно.
- Я рассчитал, что больше ему быть негде. Но для того, чтобы убедиться в этом, все же придется прогуляться… Ну, что, Ксения, идем?!
- Козел, - беззлобно, уже не подбирая синонимов к ранее прозвучавшему ругательству повторила девушка, храбро шагнула в снег и тут же провалилась по колено. – К концу пути можно будет писать вторую часть «Повести о настоящем человеке».
        Когда, увязая в сугробах, они добрались по нехоженой, минимум, неделю тропе до освещенной одним тусклым, раскачивающимся на ветру фонарем крохотной деревушки, Ксения исчерпала запас эпитетов в адрес Андрея, устала от злости шутить и просто молча стучала зубами от холода. Из четырех черных, покосившихся старых домов только в одном, маленьком, но самом опрятном тускло светилось окно. В тридцати метрах от дома виднелся заледеневший колодец, к которому была протоптана свежая тропинка. Больше ни единого признака цивилизации в деревне не было.
-Ага! Здесь он, - радостно сообщил Андрей, открывая синюю калитку, запертую снаружи на щеколду. – Надо было мне идти на юридический в свое время, ибо во мне умерли Холмс, Пуаро и майор Томин вместе взятые!
- На психо-неврологический тебе идти надо было, - проклацала зубами Ксения, поднимаясь на заснеженное, скользкое крыльцо, - ибо, не знаю, кто в тебе умер, но то, что психиатрия не дождалась нового пациента – это сто процентов…
        Дом оказался незапертым. В сенях было совершенно темно, и они, продвигаясь наощупь, с трудом отыскали еще одну дверь в теплую часть дома. Зайдя в тускло освещенную комнату, Ксения остановилась и с удивлением осмотрела ее. Вся обстановка этого жилища, обклеенного дешевыми зеленоватыми обоями, состояла из накрытого покрывалом, разложенного складного дивана, камина, напоминающего «буржуйку» со стеклом на фронтоне, небольшого двустворчатого шкафа, одного стула и нескольких больших стопок книг, расположенных на полу. Там же стоял дорогой музыкальный центр. Вокруг него были беспорядочно разбросаны кассеты и компакт-диски. Единственным, на чем можно было задержать взгляд, был довольно большой карандашный рисунок, обрамленный в белую рамку, с которого на Ксению смотрели большие, чистые, чуть прищуренные в хитрой улыбке глаза.
        В углу комнаты, лицом к стене, под старым торшером медленно покачивался в кресле-качалке какой-то человек, который даже не обернулся на издаваемый пришедшими шум. 
- Гостей принимаешь, отшельник? - весело спросил Андрей, стряхивая снег с одежды на старый палас.
- Нашел-таки… - скорее утвердительно послышалось из кресла.
- Ха-ха… Как же я мог тебя не найти, если именно по моей наводке ты купил эту халупу! Не волнуйся, больше никто не знает места, где ты затаился.
- Спасибо…
- Послушайте! – не выдержала Ксения. – Мы, вообще-то, чуть не замерзли в поле, как бегущая армия Наполеона, пока пробивались в эту глушь, а Вы даже не соизволите повернуться к нам чем-нибудь более приятным, чем затылок!
        Человек медленно поднялся из кресла, бросил в него книгу, вышел на середину комнаты и внимательно посмотрел на девушку. Это был мужчина среднего роста, приятной наружности с усталыми, проницательными глазами и заметно седеющими волосами. На нем был толстый серый шерстяной свитер-балахон и спортивные брюки. Весь его вид, вообще, наводил на ощущение всеобщей отрешенности, усталости и расслабленности. Возраст мужчины угадывался трудно из-за неделю небритого лица, но скорее всего не превосходил сорокалетнюю отметку.
- Я вообще-то никого не ждал и тем более не приглашал в гости…, - тихо и несколько удивленно сказал он.
- Ну, что я говорила! – воскликнула Ксения и повернулась к Соколовскому. – Вот реальная оценка нашему подвигу!
- Ладно, не ерепенься, - разрядил обстановку Андрей. - Чаем-то хотя бы угостишь?
- Да, - коротко бросил мужчина и прошел мимо них на кухню.
        Ксения недовольно фыркнула, но Соколовский поймал ее локоть и сдавил его почти до боли. На кухне, кроме стола и пары табуреток, находились еще газовая плита, полка с посудой, холодильник и мойка. Андрей поставил на стол коньяк и присел.
- Давайте, я похозяйничаю, - вдруг сказала Ксения и начала искать посуду. – А где у Вас рюмки? Меня, кстати, Ксенией зовут…
- Их нет. Я – Владимир…
- Значит будем пить коньяк из чашек, - улыбнулась Ксения, заглядывая в холодильник, после осмотра которого добавила. – И без закуски…
        Андрей открыл коньяк и, плеснув в две поставленные Ксенией на стол чашки, вопросительно посмотрел на хозяина. Тот отрицательно покачал головой.
- Понял, - многозначительно произнес Андрей, чокнулся с Ксенией и выпил.
- Что совсем ни грамма? – спросила девушка и храбро опустошила чашку.
        Владимир ничего не ответил. Он неторопливо снял закипевший чайник с плиты, поставил его на стол, сел на свободный табурет, сложив руки домиком, уткнулся в них подбородком и уставился в угол кухни.
- Скажите, - отдышавшись от крепкого напитка, спросила Ксения. – А Вы вот так и живете?
- Как? – не меняя позы и не переводя взгляда, отрешенно произнес Владимир.
- Ну, вот так… Без телевизора, без мебели… Без еды в холодильнике? 
- Отстань от него… - сказал Андрей. – Я тебе потом все расскажу…
- А вот этого не надо! – ледяным голосом вдруг произнес Владимир и взглянул на Соколовского своими серыми глазами, ставшими внезапно из отрешенных злыми и колючими.
- Ладно… - Ксения встала и направилась в комнату. – Вы пообщайтесь без глупой женщины, которая задает дурацкие вопросы, а я, если можно, книжки полистаю. Хорошо?
- Можно…
        Соколовский налил себе еще коньяку и не торопясь выпил. 
- Ну и, действительно, как ты живешь-то? – спросил он и улыбнулся. – Без телевизора…
- Нормально. – Владимир поднял на Андрея глаза. – Давай по-существу.
- В смысле?!
- В том смысле, что, думаю, ты тащился на ночь глядя за сто пятьдесят километров вовсе не за тем, чтобы узнать, как я живу.
- Хм… Ты вконец одичал тут, Робинзон Крузо хренов. Разве я когда-то лицемерил по отношению к тебе?
- Нет… - немного смутился Владимир. – Ты нормальный, порядочный мужик, но все же ко мне тебя привело дело, а не любопытство.
- Ладно. Будь по твоему. Но сначала ответь мне честно - ты всерьез собираешься обитать в этой дыре до того трогательного момента, когда соседи по деревне отнесут твое бездыханное тело на местное кладбище? Я удивлен, что ты еще не забыл русский язык, узнаешь меня в лицо и умеешь зажигать спички. Если мне не изменяет память, то ты обитаешь здесь года два? Или больше?
- А какое сегодня число?
- Опа! Ах, да, у тебя даже календаря нет! Хоть палки на стене ставь, как аббат Фария. Шестое декабря, четверг.
- Полтора с хвостиком…
- И ты ни разу не был в Москве? Не читал газет? Не смотрел телевизор? Не общался с друзьями? – удивленно спросил Соколовский.
- Не был, не читал… Иногда я слушаю радио. Никто, к счастью, ко мне не приезжал. Ты первый… - Владимир налил кипятка во все три чашки и бросил туда последние чайные пакетики.
- Последнее говорит только о том, что я умею держать свое слово. Я никому не сказал – куда ты исчез, а об этой избушке больше никто не знает. Хотя признаюсь – спрашивали о тебе первое время очень многие… Но, объясни мне, бестолковому – зачем?! Я понимаю беглецов, которые прячутся, имея долги. Я вполне понимаю людей, спасающихся бегством из цивилизации от бандитов, милиционеров, алиментов, армейской службы и нечистой силы, наконец… Но ты-то к ним не относишься. Если и есть у кого долги, то только перед тобой. Всевозможным бандитам, депутатам, коммерсантам и ментам ты, насколько я знаю, доставил столько морального удовольствия, что они считают тебя чуть ли не самым авторитетным человеком в данной области и готовы защищать от кого угодно и друг от друга в том числе. В НЛО ты не веришь, с головой дружишь… Нет! Это кому рассказать! – Андрей вскочил с табурета и принялся ходить взад вперед по кухне, отчаянно жестикулируя. – Жил-был нормальный человек, специалист, которых по пальцам одной руки считают. Имел устойчивый бизнес, приносящий хорошие деньги. Клиентура у него была элитная. Имел репутацию сверхпорядочного и стопроцентнообязательного человека. Полсотни «грина» наличными ему давали в конверте под честное слово без расписок и векселей! И это в то время, когда за тысячу мелкими купюрами могли замочить не задумываясь! И вот этот… чудак, если не сказать больше, вдруг, на пике своего коммерческого расцвета, жизненных сил и мужских достоинств, однажды утром бросает в сумку спортивный костюм и тапочки и просто исчезает! Перед этим он выполняет все свои обязательства, кладет все свои сбережения на некий, очень странный банковский счет, с которого сам не может взять ни цента, выключает телефоны, проплачивает квартплату на пять лет вперед, продает машину и говорит друзьям, чтобы его не искали. Его, разумеется, ищут. Ищут клиенты, которым он нужен позарез. Ищут люди, оставшиеся в его отсутствие почти без работы. Ищут друзья, которым не безразлична его судьба… 
- Ты приехал читать мне лекции? – перебил Соколовского Владимир.
- Я приехал, чтобы понять тебя! Сначала, я думал, что ты почудишь месячишко и вернешься. Потом, я считал, что чудачества затянулись… А теперь мне кажется, что тебя надо спасать!
- Спасибо за заботу, но спасать меня не надо. Я живу так, как хочу жить. Может быть даже, как хотел жить всегда, но мне так жить не давали…
- Ладно тебе! Монах нашелся… – Андрей вскинул руку в направлении фотографии на стене в комнате. – Знаю я твои желания. Выдумал себе жизненную трагедию, которой нет и грызешь себя изнутри. Да, таких случаев, как у тебя – завались! И что теперь – в монастырь? На плаху? Под электричку? Да, у миллионов бывает хуже! У тебя никто не умер, не погиб в автокатастрофе, не кинулся с балкона, не залез в петлю, не попал в дурдом… Все здоровы, радуются жизни и смеются, а он сидит отшельником в деревне Запедрищево, читает умные книжки и изображает из себя святого мученика, пострадавшего за правду! – Соколовский остановился напротив Владимира, оперся двумя руками о стол и вопросительно посмотрел ему в глаза. Тот совершенно спокойно выдержал взгляд Андрея.
- Я не буду тратить времени на полемику по этому вопросу. Повторяю – я ни на кого не обиделся, никого не обвиняю, не нуждаюсь в жалости, уговорах вернуться, общении с кем-либо… Я просто живу той жизнью, которая мне сейчас нравится. И намереваюсь жить так дальше. Изменится что-то в моих желаниях, - я обойдусь без проповедников. Встану, закрою дом и пойду жить другой жизнью. Я все только заморозил, но отнюдь не уничтожил. Поэтому… ты зря приехал…
- Хорошо, - Соколовский сел напротив. – Я не буду тебя воспитывать. Но ответь тогда на такой вопрос – а на что ты живешь? Насколько я, как твое единственное доверенное лицо, помогавшее тебе уединиться и решить твои финансовые вопросы перед переездом в эту тьму-таракань, знаю – у тебя толком нет денег. Все или почти все лежит на том самом счете, который я сдуру помог тебе открыть. Допускаю, что ты оставил себе на хлеб-воду пару тысяч баксов, но этого надолго не хватит. Что касается твоей военной пенсии, то о ней даже вспоминать не хочется…
- Тут живет дед Митрич, - лицо Владимира тронула еле заметная тень улыбки, - у которого пенсия составляет чуть больше шестисот рублей. Но при этом он не опух от голода, не замерз без дров и еще умудряется раза четыре в месяц напиваться до белой горячки. Занятный мужик, кстати. Любит поболтать со мной о политике и экономике, и при этом, используя сотню слов, из которых половина – матерные, дает удивительно точную оценку происходящему… в вашем мире. Так что, моей пенсии хватает с избытком. Вопрос денег всегда определяется потребностями, а они у меня минимальные.
- Так твоя пенсия почти два года падает на депозит в Сбербанке! Ты ж не ездишь в Москву… - прищурил один глаз Андрей.
- Ну, есть у меня пока деньги. Успокойся. - Владимир откинулся назад и заложил руки за голову. – Слушай, Андрей… Я тебя знаю много лет и, хотя меня все и всегда считали человеком-одиночкой, рассматриваю как одного из очень немногих друзей. Поэтому, я хочу, чтобы ты не ходил вокруг да около моей непутевой, по твоему мнению, жизни, а кратко и четко обрисовал проблему, которая заставила тебя ломиться через сугробы к моей обители, чуть не заморозив по дороге свою… спутницу.
- Ксения - моя двоюродная сестра, между прочим. Поэтому, можешь по этому поводу не делать паузы… Она умная, красивая и очень упрямая. И поэтому в свои тридцать одинока, и предпочитает гонять со мной по лесам, вместо того, чтобы искать себе достойного мужика.
- Ну, Бог с ней, с Ксенией. Пусть она листает Конфуция, сидя в моем кресле. Не бери себе время для размышлений. Докладывай – чего ты приехал?
- Такое ощущение, что ты опаздываешь на самолет или безумно хочешь в туалет! – рассмеялся Андрей. – Что ты меня торопишь и подозреваешь в исключительно меркантильной цели приезда?! Не скрою, причины делового характера у меня есть, но они соотносятся с простым желанием на тебя посмотреть как пятьдесят к пятидесяти…
        В это время девушка зашла в комнату с книгой в руках.
- У тебя, братец, скверная привычка рассказывать всем подряд, что мы не занимаемся кровосмешением!
- А кто тебя учил подслушивать?
- Так ты ж орешь на всю деревню, как глашатай перед казней! Я что - должна уши себе заткнуть? – Ксения повернулась к Владимиру. – Рискую быть в очередной раз обруганной, но хочу задать еще один вопрос, пока этот увалень придумывает, как Ленин, «с чего начать», после чего грациозно удалюсь…
- Да…
- Я просмотрела Ваши книги… Вы всерьез этим увлечены? Или все это – поза?
- Так особо позировать-то не перед кем… - развел руками Владимир.
- Иногда, лучшая поза – перед самим собой.
- Хм… Может быть… Но в данном случае я все же читаю то, что мне действительно интересно.
- Поверю на слово… Хотя лично у меня Конфуций, Ницше, Спиноза, Ларошфуко, Кант не идут дальше обложки. Да, и художественная литература у Вас очень своеобразная… 
- Что в ней не так?
- В подборе авторов. Они, мне кажется, исключают друг друга. Ладно, где мой чай? Пойду посмотрю пластинки и кассеты. Может быть, это позволит мне лучше понять вашу загадочную душу!– Ксения рассмеялась, взяла чашку и удалилась.


IV


- Итак? – спросил Владимир.
- Ладно. Поговорим о деле, но учти, что после этого я все равно вернусь к вопросам твоего существования. Дело в следующем. Мне нужна машина.
- Машина?! – удивился Владимир. – Здесь в деревне ни у кого нет машины…
- Не дури. Мне нужен Лексус RX300, 1999-го модельного года с пробегом двадцать тысяч миль. 
- Ну-у-у… - разочарованно протянул Владимир. – И стоило из-за этого ехать в…
-…такую даль, - закончил за него Соколовский. – Чтобы ты не задавал мне много вопросов, сразу объясняю – в Европе их нет, в России – есть, но не такие, какие нужны, в Японии с правым рулем, новую люди просто не тянут… Короче, без всяких объяснений – нужен этот Лексус из США. Со стерильной историей. Точка. Ваше слово.
- Там, - Владимир ткнул пальцем в окно, - в Москве, можно заказать целый корабль этих «паркетных» внедорожников. Не морочь мне голову…
- Можно… Но машина должна стоять с номерами у подъезда 31 декабря. С календарем я тебя ознакомил. Уже никто не берется…
- И правильно делают. Все играетесь в жизнь... – вздохнул Владимир. - А с чего ты взял, что я, как в старом анекдоте, «все брошу» и кинусь добывать правильный «эр-экс»в виде новогоднего подарка в угоду чьим-то дурацким амбициям?
- На это есть две причины. Первая – я думаю, что ты найдешь в себе силы покинуть на время свое лежбище, чтобы заработать немного денег для безбедного просиживания тренировочных штанов в этой дыре. Книжки, пластинки и… - Андрей приоткрыл коробочку Twinings, - …чай у тебя скоро кончатся, потребуются новые Спинозы, «дипперплы» и заварка. А во-вторых… - Андрей сделал паузу, - Ты не сможешь меня не выручить. Я ведь тебе помог!
- И что же тебе грозит, если машина не будет стоять у подъезда в новогоднюю ночь?
- Понимаешь, мы вчера выпивали в одной серьезной компании. Зашел разговор про этот Лексус. Одному богатенькому дяде он нужен к Новому году. Ты прав – он хочет сделать подарок своей свежей жене. А время ушло, новый он ей покупать не желает… Вообщем, по пьяни, мы с ним и поспорили на пять тысяч, что к 31-му у него будет эта машина. Причем, «оттуда» и абсолютно, как ты раньше выражался, «правильная». Утром-то я протрезвел и понял, что кроме, как к тебе мне ехать некуда. Впрочем, можно, конечно, сразу отдать пятерку денег… Короче – выигрыш спора твой целиком. Если не успеешь – я к тебе претензий не имею. Он все равно забирает машину, я попадаю на пять тысяч долларов, ты возвращаешься в свою берлогу и с новыми силами засаживаешься за своих мыслителей… И еще я тебе плачу штуку за беспокойство.
        Владимир задумался. Андрей не торопил его. Он вышел с кухни в комнату. Ксения сидела на полу и перебирала компакт-диски.
- Вот тут все более-менее ясно, - тихо сказала она, когда Андрей присел рядом. – Вивальди, Моцарт, Чайковский, Бетховен, Веббер… Pink Floyd, Genesis, Enigma, Yello, Милен Фарме… Короче, крышу надо чинить твоему другу!
- Нет. С «крышами» всех видов у него все более, чем хорошо, - улыбнувшись, прошептал Соколовский.
- А то, что ты ему предложил разве исполнимо в такие сроки?
- Какая разница… - махнул рукой Андрей.
- Какой сегодня, ты говоришь, день недели? – раздалось у них за спиной. Владимир стоял в проеме, опершись о косяк двери, и смотрел сквозь комнату отсутствующим взглядом...


V


        Когда где-то долго не бываешь, все начинает казаться новым, хотя на самом деле, это «все», наоборот, устаревает и ветшает. Владимир неотрывно смотрел в запотевшее изнутри и грязное снаружи стекло электрички. Бытие, что неторопливо проплывало перед ним за окном, сейчас виделось каким-то неестественным, чужим и забытым. Запорошенные снегом дряхлые придорожные домишки вырастали из стены деревьев, словно актеры, выходящие из-за кулис на приветствие. Монотонность пейзажа время от времени разрывалась заледенелыми, заброшенными платформами, у которых поезд лениво останавливался, всасывал в себя замерзших людей с большими сумками и неспешно отправлялся дальше. Ближе к Москве леса становилось меньше, домов – больше, а платформы сменялись станциями, 
        Наконец, состав уткнулся локомотивом в тупик Савеловского вокзала, и притихшие на время дороги пассажиры разом встрепенулись, вскочили с мест, схватили поклажу и наперегонки побежали по своим неотложным делам. Владимир вышел из вагона на перрон последним, глотнул непривычно тяжелого, влажного городского воздуха, перекинул через плечо ремень небольшой, легкой сумки и, сунув по старой привычке руки в карманы черной кожаной куртки, неторопливо зашагал к привокзальной площади. Там он безошибочно выделил на стоянке «бомбилу» на грязных, потерявших реальный цвет «Жигулях» и, открыв правую переднюю дверь, произнес:
- Перово.
- Сколько платишь? – стандартно отозвался водитель в ондатровой шапке и дешевом китайском спортивном костюме с надписью Reebok на рукавах, к которому известная фирма не имела ни малейшего отношения.
- Не был в Москве давно, - ответил Владимир. – В ценах пока путаюсь. Назови сам.
- Триста! – тут же брякнул водитель, и сам испугался собственной наглости. Владимир усмехнулся и забрался на сиденье.
- Поехали, лимузинщик…
        Непривычная, новая, незнакомая Москва плыла за окнами. Угрюмая, слякотная погода словно покрыла город мокрой, серой штукатуркой, закрасив остальные цвета своим заунывным, безысходным колером. Сущевский вал неожиданно перерос в новый, зашореный мост над проспектом Мира и влился в старую Рижскую эстакаду. 
- Че… Еще не ездил тут? – опытный «бомбила» мигом оценил удивление пассажира.
- Нет.
- Только открыли. Третье кольцо. «Лужок» старается вовсю – с МКАДа сняли бабла, теперь с этого подгребают. А пробищи каждый день страшные, хрен пробьешься… Только по выходным и отыгрываешься. А ты сколько в Москве-то не был? – водителю явно наскучило рулить при гробовом молчании.
- Полтора года…
- По виду-то ты не лох приезжий… У меня глаз наметан. Десять лет на моторе работал при коммуняках еще, теперь вот – сам себе такси. Всякого повидал. Угадал?
- Насчет лоха – не знаю, а «не приезжий» - верно… Курить можно? – Владимир достал пачку Marlboro.
- Дыми, - водитель вытянул из торпеды пепельницу. – Сам бросил давно, но курящих понимаю, - и вдруг неожиданно отвернулся в боковое окно и спросил, - Сидел?
- Хм… - усмехнулся Владимир. – Похож что ли?
- Что-то есть… Я сам двушку в восьмидесятых отмотал. Правда, на «химии». По дорожной статье… По-пьяни накуролесил. Машины сильно побил, но все живы остались, с менее тяжкими, а мне ласты за спину, «встать, суд идет!» и - в Архангельскую губернию на свободное поселение. Теперь за это не сажают – дал денег ментам, пострадавшим, и следователь уже «пять-два» подписывает, а тогда строго было… А тебя за что?
- Нет, я просто уезжал…
- На Канары с Савеловского вокзала? – недоверчиво рассмеялся водитель. Владимир не ответил. Машина нырнула в маленький поворот и проехала под эстакадой.
- Махнем через Сокольники - так быстрее получится. 
        «Жигули» миновали светофор и поехали вдоль парка. Владимир вдруг вспомнил, как совсем маленьким пацаном ходил сюда с отцом ловить майских жуков. Пойманные насекомые, несмотря на свирепый вид, были беззащитными и, удерживаемые по бокам за крылья, беспомощно шевелили усами и лапками. Смысл их ловли заключался в том, что, посаженные в спичечный коробок, жуки издавали своеобразные, шуршащие звуки. Надо было поднести коробок к уху и наслаждаться. Но жуков было жаль, поэтому впоследствии они освобождались и, недовольно жужжа, улетали. 
        На Богородском валу у его прадеда, известного московского скорняка, был старый дом, и они частенько приезжали к деду Якову в гости. Прадед был суров, имел большую седую бороду и неадекватные, авантюрные взгляды на жизнь. В революцию он ударился в «эсэры», за что был впоследствии репрессирован большевиками и сослан в отдаленную губернию, откуда вернулся в Москву через десять лет с профессией скорняка, красивой, покладистой женой Александрой и маленьким сыном Павлом – дедом Владимира. Александра была сильно набожной, что явно не сочеталось с крайним атеизмом Якова, разместившим напротив и в противовес разнообразным иконам жены портрет Льва Толстого и регулярно напивавшимся под мясную закуску в самые суровые постные дни. Прабабка же методично гнула свою религиозную линию, и чуть ли не силой заставила окрестить маленького Володьку в старинной Богородской церкви. Потом старые деревянные сокольнические домишки сломали и построили на их месте сначала «хрущевские» пятиэтажки, а затем и «брежневские коробки». Яков умер в 64-м, а в 69-м рядом с ним на Николо-Архангельском легла и Александра, но Владимир абсолютно четко помнил прадеда, а вот образ бабы Саши стерся в его памяти почти до нуля…
        Между тем, машина проехала мимо центрального входа в цивилизованный парк Сокольники, в котором в свое время устраивались выставки, люди гуляли с детьми, катались на аттракционах и где, как почувствовал Владимир, он уже не был целую вечность. Он неожиданно ощутил во рту вкус вкуснейших чебуреков и бубликов, продававшихся раньше в многочисленных летних кафе.
        Свернув на улицу Короленко, «Жигули» проехали ее до конца, повернули на Матросский мост, прогремели отжившими механизмами по трамвайным путям суетливой Преображенской площади, пересекли Халтуринскую улицу, промчавшись по мосту над Окружной железной дорогой, свернули направо в сторону гостиничного комплекса «Измайлово», прозванного «абвгдейкой» и въехали в Измайловский парк по Главной аллее. 
        Измайлово было для Владимира местом его беспечной юности. Первый год своей жизни он с родителями, дедом, бабушкой и сестрой отца прожили в бараке в воровской Марьиной роще, где имелись «на 38 комнаток всего одна уборная», одна кухня и один гармонист – горький пьяница Василий, потерявший ногу еще в сорок втором под Сталинградом. Несмотря на нечеловеческие, по нынешним меркам, условия существования, люди в бараке неплохо уживались и почти всегда находили определенные компромиссы, а тот же Василий, хотя и пил почти ежедневно, но при этом никогда не терял человеческого достоинства, как нынешние «утренние ангелы пустых бутылок», лазающие по помойным бакам и выпрашивающие мелочь у прохожих. Следующей осенью деду, работавшему в Совнаркоме, дали трехкомнатную квартиру на Никитинской улице, куда вся семья дружно и переехала. Там, в уютных измайловских двориках, и прошло Вовкино детство: сначала с «чижиком», «расшибалкой» и самодельными хоккейными клюшками, а позже – с незлыми мальчишескими драками, прятаньем в туалете кинотеатра «Енисей» для бесплатного просмотра следующего сеанса и первой любовью к однокласснице… В тех старых измайловских дворах все друг друга знали, родители не боялись отпускать мальчишек в кино с более старшими, уже потягивающими «Дымок» ребятами, а мужики, игравшие вечерами в сквере в «козла», матерились с оглядкой и вполголоса, а выпивали умеренно и «по-тихому»…
        Владимир вдруг вспомнил, как татарин Рушан сломал раму на его допотопном трофейном немецком велосипеде, который он давал кататься всем желающим. Во дворе все было общим – шитые-перешитые, протертые местами до клееных камер мячи со шнуровкой, приобретавшие со временем форму огурца, самокаты на воющих подшипниках с ГПЗ-1 и даже заменявшая турник, сваренная из труб конструкция для сушки белья. «Жмотиться», хвалиться тем, чего не было у других и играть одному в свои игрушки считалось моветоном. Такие не приживались во дворах и оказывались в одиночестве… Вовка притащил обломки «велика» домой и долго плакал от обиды в бабкиной комнате. Потом, обессилев от слез, он уснул и не видел, как отец, пошептавшись с дедом, взвалил велосипед на спину и уже поздней ночью пошел к себе на завод в Метрогородок, где сварил и даже покрасил раму. Более радостного утра, когда, проснувшись, Владимир обнаружил отремонтированный «Progress» у него, кажется, не было…
- Куда в Перово? – прервал его воспоминания водитель.
- На Федеративный.
- Понял…


VI


        Они остановились у шестнадцатиэтажной башни. Владимир расплатился, вышел из машины и, войдя в подъезд, вызвал лифт. Доехав до четырнадцатого этажа, он покинул расписанную неграмотными сообщениями на похожем на английский языке и изрезанную ножами кабину, остановился напротив обитой черным дермантином металлической двери и достал из кармана связку ключей. В прихожей Владимир снял куртку, переобулся в мягкие тапки и неторопливо обследовал жилище. В квартире было чисто. Светились красные огоньки включенной в режимы ожидания электротехники. На кухне чуть слышно жужжал компрессор работающего холодильника. Он прошел в гостиную, включил радио в музыкальном центре, сел в глубокое кресло у стеклянного журнального столика и на несколько минут задумался. Потом снял трубку радиотелефона и набрал номер.
- Маша, привет! Я вернулся… Зайди ко мне, ладно? – Владимир выключил телефон, нашел лист бумаги, ручку и, прерываясь на короткие размышления, принялся писать:
«1. Ханков.
2. Соколовский.
3. Post-sale, power search.
4. Аэрофлот
5. Жорик…»
        Когда его план достиг двадцатого пункта, в прихожей раздался резкий звонок. Владимир открыл дверь. На пороге стояла молодая, симпатичная девушка в джинсах и белом пуховике. Она улыбалась.
- Наконец-то! Я утром подумала – в эти выходные он приедет! – девушка скинула куртку и чмокнула Владимира в щеку.
- Я не надолго, Маша. Спасибо за поддержание образцового порядка…
- Не за что. Я заходила раз в неделю, все проверяла, пыль вытирала… Кофейку?
- А есть?
- Есть, - Маша юркнула на кухню, Владимир прошел за ней и уселся за небольшой белый стол.
- Значит так, - девушка включила электрический чайник и по-хозяйски принялась ставить на стол посуду. – Все – квартплата, телефон, свет, газ оплачено за декабрь включительно. Квитанции и оставшиеся деньги в стенке, в ящике под баром. Там же лежит тетрадка со всеми расходами…
- Остановись, мгновенье! – рассмеявшись, остановил ее Владимир. – Лучше расскажи, как ты живешь?
- А ты? – Маша села напротив, положила подбородок на поставленные на локти руки и, сделавшимися внезапно серьезными, синими глазами пронзительно взглянула на Владимира. – Ты, вообще, где был столько времени?
- Ну, я же тебя предупредил, что вряд ли вернусь скоро…
- Да, но я предполагала, что этот срок будет исчисляться неделями, а не годами… Ты был «там»? – она неопределенно кивнула головой в сторону.
- Если под «там» ты имеешь ввиду «там», то я был «не там», - улыбнулся Владимир. – Я вообще не пересекал границу даже Московской области. И что ж ты так переживала? Кончились бы деньги, закрыла бы эту халупу навсегда и – все…
- Как у вас, мужиков, все просто… А я тебя ждала, между прочим.
        Как-то, рано утром Владимир отъезжал от дома и увидел выбежавшую из соседнего подъезда девушку, поедавшую на ходу бутерброд. Он поравнялся с ней, опустил правое стекло и сказал:
- Есть на ходу вредно! Если тебе к метро, то нам по дороге.
        Так он познакомился со своей соседкой по дому. Маше тогда было девятнадцать лет. Она была разумной, жизнерадостной девушкой, которой после окончания средней школы никак не находилось места в стремительно разгоняющейся жизни. У нее было милое, почти детское лицо с немного вздернутым носиком и глазами, содержащими, в отличие от большинства современных дам, не защитную реакцию в виде наигранного презрения и высокомерия, а этакое любопытство к познанию окружающей действительности. Маша провалилась в экономический институт, а на платное образование у ее матери, воспитавшую дочь в одиночку, просто не было денег. Девушка пыталась устроиться на работу, успешно проходила собеседования в разных коммерческих структурах, но постоянно, благодаря хорошим внешним данным, нарывалась на «непроизводственные интересы» различных директоров и заместителей, и после категорических отказов от «совместительской деятельности» быстро оказывалась на улице. Маша была откровенной до наивности, и поэтому о всех ее злоключениях Владимир узнал уже во время первого разговора. Потом он часто подвозил ее, регулярно звонил и даже пару раз заходил по приглашению в гости. Они, несмотря на достаточно большую разницу в возрасте, быстро подружились и любили пооткровенничать друг с другом, получая от своих диалогов редкую возможность честно и открыто изливать душу, чего обоим не удавалось с другими, даже очень близкими людьми. В Маше Владимиру импонировали жизнелюбие и какая-то прозрачность души. Она никогда не жаловалась, не искала виноватых и не унывала от неудач. Со своей стороны, девушке очень нравилось в соседе то, что, несмотря на значительный опыт, интуитивно угадывающиеся серьезное жизненное положение, состоятельность и авторитетность, он был не заносчив, воспринимал ее как равную, не занимался нравоучениями, а если и давал какие-то советы, то они были тщательно взвешенными и преподносились не истиной в последней инстанции, а этакой информацией к размышлению. Чувство юмора Владимира было почти абсолютным и, что особенно удивляло Машу, он никогда не давал ей даже малейшего намека на возможность более близких отношений, к чему ее усердно склоняли большинство знакомых мужчин. Правда, через некоторое время он начал проявлять и некое дружеское опекунство. Однажды Владимир попросил ее выйти во двор и передал небольшой клочок бумажки с адресом и телефоном.
- Завтра поедешь сюда, - он ткнул пальцем в бумажку, - к девяти утра. Найдешь Алексея Николаевича Воронина, заместителя генерального директора. Он тебе предложит работу – каждый день с двумя выходными. Работа с компьютером – Word, Excel, Internet. Немного – с бумагами. Насколько я знаю, это тебе по силам. Верно? – Маша кивнула. – Два месяца испытательного срока по двести, потом, если понравишься, четыреста пятьдесят в месяц плюс иногда премиальные. Пойдет?
- Понравишься – это как? – нахмурилась девушка.
- Это мой бывший сослуживец, - вместо ответа сообщил Владимир и улыбнулся. – Не волнуйся. Если что, он твоих будущих коллег… поправит…
        На работу Машу взяли быстро и без лишних формальностей. Она старалась вовсю. В результате ей даже сократили испытательный срок, и было заметно, как новые товарищи по офису относились к ней подчеркнуто вежливо и корректно, что явно свидетельствовало об упреждающих действиях руководства.
        С первой «большой» получки Маша накупила всякой вкусной еды, напитков и позвонила Владимиру.
- Я хочу пригласить тебя на ужин в благодарность за мое трудоустройство, - она звонила всегда на мобильный телефон – домашний он ей не дал, а спросить было неудобно. Вообще, Маша, несмотря на довольно откровенные истории из жизни, рассказываемые Владимиром, так и не могла понять ни рода его деятельности, ни особенностей личной жизни. Она знала, что он часто уезжает за границу, имеет множество знакомств с совершенно разными людьми и занимается каким-то бизнесом в автомобильной области, но дальше этих познаний дело не шло. Владимир был неординарным, интересным рассказчиком, но за множеством деталей, историй и приключений стояла неприступная стена, заслонявшая его душу и чувства, проникнуть за которую он ей не позволял. Ему удавалось всегда рассказать все о событии, но почти ничего о себе.
- Спасибо, Машенька, но я сейчас очень далеко, - послышалось в трубке.
- А когда приедешь?
- Не скоро…
        Через некоторое время Маша вдруг стала замечать, что Владимир изменился. Очевидно, что он являлся достаточно сильной личностью и умел подавлять в себе эмоции, поэтому эти перемены совершенно не были заметны внешне, но легко угадывались своеобразной интуицией и особой чувственностью, свойственной только женщинам. В какой-то момент Маша отчетливо поняла, что в жизни Владимира произошло нечто экстраординарное, но все ее неумелые, робкие, обходные попытки узнать правду раз за разом упирались в ту самую глухую стену без дверей и окон, а таранить ее девушка не решалась.
        И вот, однажды, он без предупреждения зашел к ней домой и, положив на стол ключи от квартиры и солидную пачку долларов, сказал, что уезжает на некоторое время в связи с чем просит присмотреть за его жильем и своевременно оплачивать коммунальные услуги и телефон. Она не смогла, да и не хотела отказывать и согласилась без лишних вопросов. Он дружески поцеловал ее в щеку и ушел.
        Прошло несколько дней, прежде чем Маша решилась на посещение квартиры Владимира. Перед этим она попыталась позвонить ему, но «железная девушка» приветливым голосом сообщила, что «абонент временно заблокирован». В трехкомнатной, небольшой по площади квартире было тихо и чисто. Кухня, поклеенная дорогими виниловыми обоями, была полностью оборудована добротной импортной техникой и обвешена полками «под осину». В спальне стояла большая двуспальная кровать, тумбочка с телевизором и ауидиосистемой и два шкафа. В гостиной с выходом на застекленную лоджию расположилась «стенка», угловой диван и журнальный столик. В углу, на компьютерном столе она обнаружила закрытый, дорогой ноутбук. Третья комната оказалась совершенно пустой. В ней не было ничего, даже занавесок на окне…
        По началу, Маша заходила часто. Она вытирала появлявшуюся пыль, изредка пылесосила пол и аккуратно заполняла специально заведенную тетрадку расходами по квартплате, но ее женское любопытство постепенно побеждало в яростной борьбе с порядочностью, и, под прикрытием самоуспокоительной версии о необходимости «разобраться в шкафах», она стала открывать разные дверцы и ящики. Эти не очень красивые мероприятия, выгоняющие по окончании из души на волю стыд, не дали ей ровным счетом ничего – она не нашла никаких следов, свидетельствующих о поспешном бегстве Владимира и ни малейших признаков присутствия в квартире женщины, ребенка, да и, вообще, кого-то еще, кроме хозяина. В конце концов, великое искушение победило окончательно, и Маша открыла ноутбук. Компьютер мигнул лампочками и запросил пароль, на чем общение с ним закончилось. Через пару месяцев Маша заволновалась, через полгода начала просто психовать, а спустя год успокоилась и привыкла к отсутствию Владимира, как привыкают ко всему…
…- Машенька! Мы же с тобой просто хорошие друзья. Ты меня сильно выручила…
- Ой, помолчи лучше! – девушка смахнула навернувшуюся слезу и, чтобы скрыть волнение принялась наливать кофе в чашки. – Чурбан ты бессердечный. Кинул деньги и ключи, сказал – «присмотри за квартирой» и исчез на полтора года…
- Господи, Маша, что с тобой?!
- Ничего… Ладно, это я так, от неожиданности. Вот ключи, - она положила на стол связку.
- Нет, оставь их себе. Я, видимо, в понедельник уеду.
- Опять на полтора года?! – она раскрыла глаза на максимально возможную ширину.
- Нет, сначала на недельку, а там… Там посмотрим… Расскажи лучше о себе – ты прекрасно выглядишь, такая же красивая, замуж не вышла?
- За кого?! Вокруг одни дебилы, алкаши, отморозки и наркоши… Настоящие мужики давно перевелись или их уже расхватали другие. Работаю я там же. - Маша вдруг вскинула глаза. – Володь, скажи, только честно – ты от бандюков прятался?
- С чего ты взяла?!
- Ну, я так подумала. После… Ну, - она сделала многозначительную паузу, - вообщем, ты ж не сразу уехал. Ты сначала как-то внутренне изменился, напрягся что ли… Потом, вроде как оправился и, вдруг – «постереги квартиру» и исчез. Я решила, что на тебя наехали за долги, например…
- Ох, это женское чутье и логика! - улыбнулся Владимир. – Никаких долгов за мной не осталось, но я действительно бегал, но только не от бандитов, а… от самого себя.
- Ну и как? Убежал?!
- Пока я еще на дистанции…


VII


        Проводив Машу, Владимир закончил свой список, сел в крутящееся кресло, включил ноутбук и положил рядом с ним трубку телефона. "Password?" - высветилось на экране. Отывкшими от клавиатуры пальцами он ввел пароль, в ожидании загрузки откинулся на спинку и заложил руки за голову. 
        Как-то, несколько лет назад он неожиданно поймал себя на мысли, что в его жизнь проникло и прочно обосновалось странное ощущение. Если раньше он начинал какое-то дело с авантюрным блеском в глазах, зачастую по принципу "главное ввязаться в бой, а там посмотрим", с твердой верой в отсутствие безвыходных ситуаций, то с некоторых пор любой шаг стал вызывать поток размышлений, а где-то в глубине души ковырялся маленький червячок, нудно зудя и вопрошая - "а стоит это делать?". Этот червь сомнений не настаивал на своей позиции, но своим глоданием постоянно портил настроение, заставлял излишне осторожничать и нервничать. Пока Владимир находился не у дел, живя в глуши наедине с собою, червячок затаился и не напоминал о себе, но стоило снова вернуться к делам, как он снова зашевелился внутри, разгоняя накопившийся пессимизм по организму.
        Открылся "рабочий стол". Владимир поводил по экрану "мышкой" и ткнул в значок с подписью "телефонный справочник". Высветилась большая таблица с фамилиями, телефонами и интернетовскими адресами. Он взял трубку и набрал первый номер.
- Здравствуйте, могу я поговорить с Ханковым? 
- На проводе, - ответил несколько отвлеченный голос, явно принадлежащий человеку, делающему параллельно с разговором еще какую-то работу.
- Привет, Сергей, не узнал - богатым будешь. Это Володя Федоров…
- У-у-у! - послышалось в трубке. - Сколько лет и зим! Какие проблемы?
- Мой коннект можно восстановить?
- Легко. Я засейвил настройки. Ты уходил к другому провайдеру?
- Нет, я просто был "вне зоны досягаемости" Интернета. Условия те же?
- Понятно… - протянул Сергей, - "Мы там, где наши силы - в отсутствии "мобилы". Все, как обычно. Тебе - анлимитед?
- Да. И почту тоже. Когда завезти деньги?
- В конце месяца, как и раньше. Можешь и после Нового года.
- Хорошо.
- Через пять минут можешь заходить. Логин и пароли те же. Помнишь их еще?
- Помню. Спасибо.
- Не за что! Зайдешь - сбрось мне в почту мессагу, что все работает.
- Хорошо, - Владимир выключил телефон и тут же набрал следующий номер.
- Андрей, это я. 
- Ты дома? - послышался баритон Соколовского.
- Дома. Приезжай. У меня одна просьба - купи мне по дороге мобильник и проплати на нем месяц без ограничений и международный роуминг.
- Ты что - и аппарат выбросил? Может быть просто контракт купить?
- Ну, ты и жмот - в моем уже аккумуляторы высохли, и он, я думаю, устарел, как винтовка Мосина, образца 1898 года. Таких уже и у бомжей нет…
- Ладно, - рассмеялся Соколовский. - Буду через час. Сколько денег везти?
- Еще не знаю, но к твоему приезду будет ясно. Возьми двадцать пять, лишнее увезешь.
- Договорились.
        Владимир заглянул в список и снова принялся нжимать кнопки телефонного аппарата..
- Алло! - ответил знакомый голос.
- Do you speak Russian?
- Господи, Вова! Я не верю в свои уши! Я ж оборвал все телефоны! Здесь говорили, что тебя убрали братки, которым ты подогнал три ворованных джипа! Люди из Союза мне рассказывали совершенно невероятные истории, причем все - разные… А я молчал, как рыба об лед и ковырял сопли. Ты очень долго… отдыхал. Тебе что-то рассказать?
- Много знаешь?
- Достаточно, чтобы стараться меньше разговаривать. 
- Потом, при встрече, сейчас не надо.
- При встрече?! Еще спустя пару лет?
- Я прилечу во вторник.
- О! Вот это презент! Просто прилетишь или по делу?
- Я когда-нибудь прилетал, чтобы посидеть в "Распутине" или просадить пару штук в Атлантик-Сити? Слушай, Жека, дай мне вход на Манхайм и в Карфакс.
- Мы что-то покупаем?
- Да и быстро. 
- Как быстро? Сегодня? Я уже старый больной еврей, и не могу двигаться в темпе "Шеви-Камаро"… Записывай. Вместо "карфакса" я юзаю "авточек".
- "Авточек" не годится - он дает только двадцать репортов и надо покупать новый. Или тебе спонсировали полсотни платиновых "мастер-карт"?
- Не морочь мою больную голову. Мы что собрались скупить весь "лис" от девяносто девятого года?
- Знаешь, Жека, меня всегда поражало то, что вы там годами не меняетесь… У Вас время остановилось на курантах Спасской башни еще в СССР. Годы идут, а стрелки на часах стоят. Сами Вы стареете, толстеете, седеете, хиреете, но ум остается точно на той же позиции, когда Вы прорывали кордоны ментов на улице Чайковского, рвавшись на ПМЖ… Ну, что рассуждать?! Купи мне "карфакс-анлимитед" за "девятнадцать девяносто девять" и вышли вход! У меня год назад истекли сроки всех карточек, иначе я бы не тратил доллары на вдалбливание в твою башку таких простых вещей.
- Как выслать? "Ю-пи-эсом"?
- Я привезу тебе лекарство для мозгов. Ты забыл мой e-mail?
- Твой почтовый сервер давным-давно отбивает письма, как о стенку горох…
- Жека, ускорься и перестань думать. Тебе это вредно. Постарайся только точно выполнять указания. У нас нет времени на ненужные потребности, - Владимир посмотрел на часы и ткнул мышкой в значок "Интернет" на экране. - Я через некоторое время пришлю тебе новый номер мобильника
- О'кей. Через десять минут лови. Перед входом в Карфакс убери из своего компьютера все файлы Cooсkie.
- Помню. Я позвоню и сообщу номер рейса.
- Я и так знаю, 315-й, во вторник. И еще просьба - нужно найти очень шустрого отправщика. Машины должны уплыть моментально.
- Контейнером или палубой?
- Это неважно. Главное - максимальная скорость.
- Попробую, но ты же знаешь… Никто в Америке давно сильно не напрягается.
- Дадим чуть больше денег - зашевелятся. Надо, Жека, очень надо. Пока, до связи. Жду почту.
- Бай.
        Владимир выключил телефон и ввел в открывшееся меню входа в Интеренет имя и пароль. Компьютер, посвистев и пошуршав, соединился с сетью, и он запросил свой почтовый сервер. Outlook загрузился и принялся автоматически получать не дошедшую в свое время почту. Писем было почти пятьсот. Судя по датам отправки сообщений, Сергей в свое время отключил его коннект не сразу, и ему еще месяц писали и писали… Это требовало времени. Владимир оставил ноутбук принимать послания в гордом одиночестве, выдвинул ящик в стенке, вынул черную кожаную папку и, раскрыв ее, принялся доставать документы - заграничный паспорт, российские и американские водительские права, просроченные пластиковые карточки Visa и Mastercard… Потом он вернулся к компьютеру, закончившему прием почты, минуту поразмышлял и, не читая, разом, удалил все письма, поступившие полтора года назад. В это время на экране появилось сообщение, что получена новая почта. Это были пароли входа на сервер Манхайма - крупнейшую в США сеть автомобильных аукционов, и в систему Карфакс, где хранится вся информация о любом американском автомобиле, начиная от даты его покупки, страховых случаев и аварий и заканчивая пробегом. Оба сервера имели платный доступ, осуществляющийся, кроме того, еще и через множество условий, что ограничивало посещение их "простыми смертными". Владимир быстро отправил два письма. Первое - Сергею, с лаконичным "спасибо, все работает", а второе - Жеке, приславшему пароли, с еще более кратким "ОК". После этого он запросил www.manheim.com , зашел из основного меню в раздел зарегистрированных пользователей и, введя по запросу сервера полученные логин и пароль, оказался в "окне" получения информации. Первым, что его интересовало, был post-sale - отчеты о продажах машин на прошедших аукционах, где можно было достаточно точно определиться с ценами, за которые дилеры покупали и продавали автомобили. Владимир бегло просмотрел результаты нескольких последних аукционов, свел в один "вордовский" файл отрывки с продажами Лексусов RX300 1999-го модельного года и, распечатав его, углубился в изучение. 
        Его анализ прервал приезд Соколовского. Он в дверях вручил Владимиру коробку с мобильным телефоном и протянул бумажку.
- Это номер и ПИН-код.
- А аппарата попроще не было? - Владимир открыл коробку и достал оттуда новенький "панасоник".
- Это - подарок, - снимая пальто, сказал Андрей.
- Мы с тобой сейчас из области дружбы временно перебрались в область бизнеса, а он подарков не любит…
- Отстань, бизнесмен! - Соколовский прошел в комнату и бросил на журнальный столик пухлый конверт. - Здесь - двадцать пять. Хватит на первое время?
- Судя по продажам, эта дрына с пробегом в тридцать тысяч миль будет стоить двадцать две - двадцать три тысячи с учетом аукционных сборов, - Владимир протянул Андрею распечатку. - "Штука" уйдет на корабль. Вообщем, как раз. Лишнего я не возьму…
- Знаю. А твоя работа, таможня, перегон из Финляндии?
- Это все позже. Когда я вернусь из Штатов.
- Ты собираешься сам лететь?
- Андрей… - Владимир сделал паузу. - Если уж тебе удалось вытащить меня из комфорта уединения, то я воспользуюсь этим максимально.
- Ты хочешь сказать, что "лексус" не будет единственной машиной?
- Думаю, что не будет. Но я не знаю в каком состоянии сейчас спрос…
- И когда ты убываешь?
- Во вторник. В среду в Бордентауне я должен купить все… - Владимир снова сел к компьютеру, запросил на сервере раздел Power Search и заполнил высветившуюся форму для запроса. - Давай посмотрим, будут ли там эти Лексусы.
        Нужных машин, выставляемых в ближайшую среду в Нью-Джерси на очень большом дилерском аукционе N.A.D.E., оказалось больше пятидесяти. Владимир скопировал список, включавший в себя пробег, цвет и опции автомобилей, а также порядок их появления "на линиях" и перенес его в "вордовский" файл.
- Много! - сказал подглядывающий из-за спины Андрей.
- Лизинг сбрасывают. Как раз три года прошло. Но не спеши, сейчас останется меньше.
- А что такое лизинг и это хорошо или плохо?
- Все американцы, как и их страна, живут в долг, - ответил Владимир. - Машину покупают также - в кредит. У американцев это называется lease, берут новый автомобиль, платят ежемесячно определенную сумму и ездят. Через три года меняют, а машину лизинговая компания продает с аукциона. Машины из лизинга обычно неплохие, хотя многое зависит от человека - если на нем три года подташнивала бабушка из Пенсильвании, то это одно, а если развозчик пиццы в Квинсе, то - другое.
- Пиццу на "лексусе"? - усмехнулся Андрей.
- Бывает… Человеческий понт, вообще-то, неистребим. Ладно, какой цвет кузова будет идеально сочетаться с вечерним платьем супруги твоего товарища? Я полагаю, девушка не будет ездить на "эр-эксе" в ватных штанах и оранжевом жилете асфальтоукладчиц?!
- Она, - с улыбкой произнес Соколовский, - не хочет белую и синюю, а так - по барабану, но чтобы был кондиционер, подогрев сидений, электро…
- В любом Лексусе есть все навороты, кроме торшера и унитаза, - остановил его Владимир, - поэтому, не надо частностей. Какой максимальный пробег допускается?
- Ну… тысяч пятьдесят…
- Километров?
- Да.
- Значит, берем до тридцати пяти тысяч миль, - Владимир принялся стирать из списка белые и синие машины и Лексусы с большим пробегом. Осталось двенадцать автомобилей. Он открыл параллельно программу Карфакс, снова ввел жековские пароли и принялся вводить в запрос идентификационные номера. После проверки он стер из списка еще три машины, а оставшиеся расположил по порядку их появления на линиях и распечатал список.
- А что за проблемы у последних трех машин, которые ты убрал? Аварии были?- поинтересовался Андрей.
- Нет, истории у них чистые. Есть такие понятия - модельный год и год выпуска.
- А разве это не одно и то же?
- Не перебивай... Это не всегда одно и то же. Ушлые производители, начиная со второй половины текущего года, принимаются ляпать свои драндулеты с показателями следующего. При этом, в машине может ничего не измениться, но она уже будет очередного "модельного года", что забивается в идентификационный номер и в документы. Поэтому все машины, скажем, 1999-го года, делятся примерно пополам - половина выпущена в конце 98-го, а другая половина - в 99-ом.
- А на фига такие заморочки?
- Это вопрос маркетинга. Раскручивается рекламная кампания - "Покупайте машины будущего!". Клиентам приятно - в октябре он уже ездит на машине следующего года!
- Обман, чистой воды!
- Да, обман, замешанный на любви народа к самообману. Плюс довольно точный психологический шаг.
- Так и цена разная?
- Нет, цена на аукционе будет одинаковая. Там ценятся другие показатели. Пробег, опции, состояние. А машины одного модельного года, но даже с разными годами выпуска, приравниваются друг другу. Американцы, в подавляющем большинстве, вообще не знают этой тонкости.
- И какие же ты машины убрал? Выпущенные в девяносто восьмом?
- Наоборот, выпущенные в 99-м.
- На хрена?!
- А здесь вступают в силу "особенности национальной таможни". Дело в том, что наименьшая таможенная ставка действует на машины, с даты выпуска которых к моменту их торжественного пересечения границ нашего государства прошло три года. Сейчас декабрь 2001-го, следовательно, автомобили, выпущенные в 1999-м году в эту категорию не попадают, будут доблестными таможенниками приравнены к новым и растаможены по полной программе, о которой тебе лучше без валерианки не узнавать.
- Значит, он получит машину 98-го года?
- Фактически - да, но сможет всю жизнь успокаивать себя мыслью, что его джип относится к более позднему модельному ряду "лексусов".
- Не-е-е… Не буду портить себе мозги. Я тебе еще нужен, а то меня ждут штифты и пломбы?
- Ты и субботними вечерами трудишься?
- Ну, так надо же отбивать безумные пьяные поступки…

        Соколовский ушел. Владимир опять вернулся к аппарату и, заглядывая в телефонный справочник, принялся набирать очередные номера. Так, беседуя по телефону и возвращаясь в Интернет, он провел весь остаток дня. В полночь он выключил компьютер, наполнил ванну водой с пеной, забрался в нее и уставился в серый, навесной потолок…

VIII

       Спалось плохо. Тяжелый, свинцовый, насыщенный городскими испарениями воздух вызывал непривычное удушье и, как следствие, бессонницу. К тому же, в отвыкшей от большого количества информации голове упорными муравьишками суетились мысли, никак не желая выстраиваться в хоть мало-мальски стройную цепочку. Их броуновское движение, казалось, передавалось всему телу, не находящему удобного положения и просящего постоянно переворачивать его с боку на бок. Промучившись до шести утра, Владимир резко встал, нажал красную кнопочку не дождавшегося своей роковой минуты трескучего будильника и пошел на кухню. Молока не было и пришлось пить черный кофе, который он недолюбливал. Чтобы как-то отбить горький вкус купленного заботливой Машей "Nescafe Mocamba", Владимир закурил сигарету. Закончив с таким своеобразным, но традиционным завтраком, он поплелся в ванную, тщательно, дважды почистил зубы и побрился. Заключительный акт утреннего туалета в виде обильного протирания лица дорогим одеколоном "Шанель Эгоист" окончательно отогнал остаточную тяжесть полубессонной, тревожной ночи и вернул способность действовать.
       Одевшись, он вышел на пустынную улицу, освещенную тусклыми, горевшими через один красноватыми фонарями. Утро было не по зимнему теплым и сырым. Наметенные прошедшими холодами сугробы, подчиняясь оттепели, просели и почернели. В воздухе висела промозглая, мутная, дымка. Нечищеные тротуары были скользкими и заставляли осторожничать. Владимир ступил на мостовую и, завидев фары приближающейся машины поднял руку. Водитель немедленно включил поворотник и затормозил.
- В центр.
- Садись.
       Доехали практически молча. На Тверской Владимир попросил остановить у "Макдональдса", расплатился и вышел. До открытия ресторана оставалось десять минут. Он закурил и медленно пошел по бульвару в сторону нового МХАТа. Этот "Макдональдс" был первым, открытым в Москве в эпоху начала "проникновения" в Союз атрибутов развитого капитализма - "пепси-колы", сигарет "Союз-Аполлон" и жевательной резинки. Первое время попасть в него для москвичей и, особенно, приезжих, выросших на хроническом дефиците самого необходимого, считалось делом, сравнимым по значимости и престижности с посещением Мавзолея и ВДНХ. Поэтому, с раннего утра к оплоту "фаст фуда" выстраивалась огромная очередь, извивающаяся по бульвару длинной, разномастной змеюгой. Владимир вспомнил, как и они с другом Сашкой, будучи в отпуске, решили тоже "вдарить по гамбургеру". На третьем часу ожидания заморских лакомств им стало невыносимо грустно, но отказаться от начатого мероприятия было уже совершенно невозможно. Чтобы не гробить время зря, они сбегали в удобно расположенный, известный магазин "Арарат", запаслись тремя бутылками портвейна "777", которым и скрасили тягомотину очереди. Лето было жарким, портвейн крепким… При входе в вожделенное заведение они были остановлены новоявленными "секьюрити" в белых рубашках, которые очень культурно объяснили друзьям, что посещение эталона мировой общепитовской цивилизации в нетрезвом состоянии невозможно. Товарищи спорить не стали, плюнули с досады на отполированные гранитные ступени ресторана и отправились на Пресню в "автопоилку", где отсутствие биг-маков и чикен-магнагетсов скрашивалось обилием, хоть и разбавленного, но холодного и свежего пива с солеными сушками. Там они обзавелись двадцатикопеечными монетами и за запотевшей кружкой "жигулевского" и под наливаемый втихаря под столом в одолженный на кассе граненый стаканчик прихваченный по дороге "Агдам", единогласно решили, что никакой импортный ресторан не в состоянии конкурировать с родным и привычным "пивняком", если не по ассортименту, то по качеству человеческого общения. Вообще, Владимир ностальгически воспринимал кончину дешевых пивных, где в свое время собирались отнюдь не только местные пьяницы, но и обычные работяги и даже интеллигенты, чтобы за кружкой пива и профессионально обстуканной о круглые высокие столы и любовно разделанной таранью насладиться правильным мужским разговором. К пивнухам мгновенно прирастали народные и всегда очень точные названия: "Колеса" на Чистопрудном бульваре прозванная так из-за проходившей чуть ли не по порогу трамвайной линии, "Яма" на Пушкинской, находившаяся в глубоком подвале, устрашающий ин- и экстерьером "Череп" в Гольяново, "Угол" на Смоленской… Теперь же все они либо полностью сменили ориентацию на магазины и офисы, либо превратились в ресторанчики, где пива было навалом, но ценовая политика начисто отметала возможность их посещения людьми с малым достатком. Не спившиеся бедняки покупали дешевое "клинское" и пили его где не попадя, часто в одиночку и из горлышка. От общения не осталось и следа. Посещавшая новые пивные публика, представляла из себя народившуюся прослойку "среднего класса". Как правило, это были молодые, хорошо одетые молодые люди, бесперебойно разговаривавшие не столько друг с другом, сколько по сотовым телефонам, и платившие каждый за себя. Владимира умиляла их напыщенность, проявлявшаяся в наигранной тщательности недорогих заказов, напускной деловой задумчивости на полудетских, только что лишенных юношеских прыщей лицах, десятке чаевых и постоянном желании говорить только о бизнесе, ценах и "дискаунтах". Их сопровождали безгрудые девушки с нарисованной значимостью в тщательно подведенных глазах. "Может быть", - подумал Владимир, - "и это внесло свою лепту в то, что мы стали жить по одному, каждый за себя…". Он посмотрел на часы и пошел к уже открывшимся дверям "Макдональдса".
- Доброе утро! - отработанно улыбнулась ему совсем молоденькая, некрасивая девочка в клетчатой униформе.
- Два чизбургера, среднюю картошку, кофе с молоком…
       Получив поднос с едой, Владимир уселся в самом дальнем углу пустого зала и принялся медленно поглощать горячие сэндвичи. Когда дело дошло до кофе, он вынул из кармана телефон и набрал номер.
- Слушаю, - раздался в трубке низкий, властный женский голос.
- У вас продается славянский шкаф?
- Господи, Володя!
- Ты одиннадцатая, кто, начиная со вчерашнего дня, заслышав мой голос вспоминает Господа. Остальные либо не узнают, либо выражаются матерными междометиями.
- Ты вернулся… - скорее утвердительно сказала женщина.
- По большому счету, я никуда не уезжал… Я, кстати, в пяти минутах ходьбы от тебя. Мы можем увидеться?
- Да, разумеется.
- Закажи пропуск.
- Еще рано, иди так, я предупрежу охрану.
       Владимир допил кофе, толкнув стеклянную дверь с надписью "от себя" вышел из "Макдональдса" и пошел переулками в сторону Охотного ряда. Центр уже очнулся и принялся наполняться людьми и машинами, на улицах становилось неуютно и тесно. Владимир шел по тротуару и разглядывал названия улиц. Почти все они были новыми, возвращенными. Ему вспомнилось, как в юности он, начитавшись Гиляровского, написал наивный, неумелый, но честный стишок, за который вполне можно было при неудачном стечении обстоятельств "загреметь под фанфары" в соответствующее государственное учреждение:
Серое утро хмурится
вывесками на стене…
Переименованы улицы
в моей старинной Москве.

Сегодня иду не по Горького -
шагаю я по Тверской
и вижу извозчика бойкого
в повозке на Моховой.

Потом пойду на Мясницкую,
зайду и в Каретный ряд,
что составляли столицу
много веков подряд…

В новых районах места тьма
для Герцена и Ногина,
Кирова, Чернышевского,
Маркса и Ленина…

Ни от кого не скрою я,
что нахожусь в тоске
от корчеванья истории
в моей любимой Москве…
       В то время, он, разумеется, и подумать не мог, что придет время, и он действительно не только сможет пройтись по Газетному и Большой Никитской, а даже съездить в Санкт-Петербург и Тверь. Но удивительнее всего, что сегодня это почему-то его не радовало. Даже больше, - теперь им владела ностальгия по утраченному Ленинграду и канувшей в лету площади Дзержинского… "Человек всегда гонится за тем, что ему недоступно, попутно отказываясь от предлагаемого. Это, кажется, Ларошфуко", - припоминая брошенные в деревне книжки разных мыслителей и философов, раздумывал Владимир, подходя к старому желтому шестиэтажному зданию в одном из переулков. В здании был один вход, охраняемый двумя милиционерами с короткими автоматами "Кедр". Он прошел "предбанник", большой прямоугольный металлоискатель и оказался на внутреннем посту.
- Федоров, - сообщил он сержанту и протянул красное пенсионное удостоверение.
       Милиционер кивнул и списал данные в толстую амбарную книгу.
- Знаете куда идти? - спросил он.
- Да, в пятьсот двадцатый…
- Нет, - сержант поднял голову. - В четыреста второй…
- Вот как! - Владимир не поверил своим ушам. - Растут люди…
       Он привычно прошел к лифту, поднялся на четвертый этаж, пройдя пустым длинным коридором толкнул тяжелую дверь с номерами "402-403" и оказался в приемной у открытой двойной двери в большой кабинет.
- Можно? - постучав в деревянную облицовку приемной спросил Владимир.
- Входи-входи…
       Кабинет был отделан в лучших советских традициях: облицовка из мореного дуба, дорогой, старый паркет, огромные напольные часы с боем, гирями и римскими цифрами на циферблате. Только встроенный в окно кондиционер, видеодвойка и музыкальный центр в стеллаже с книгами, да портрет президента, а не "генсека" на стене возвращали посетителя из "застольного" брежневского периода в начало двадцать первого века. Слева в кабинете стоял длинный стол для совещаний. Правее - большой, заваленный огромным количеством папок и бумаг стол с множеством телефонов. За ним сидела маленькая женщина лет сорока - сорока трех с короткой стрижкой, серыми умными глазами и обаятельной улыбкой. Она была одета в простую, светлую блузку, но на спинке кресла висел серый китель с генеральскими погонами.
- Ты - генерал?! - выдохнул Владимир и упал на стул.
- Не я первая, не я последняя…
- Давно?
- На должности - чуть больше года, генерала присвоили в прошлом месяце.
- Съели-таки Николаича?
- Ну, не я его съела, ты же знаешь…
- Это-то и удивительно. Вы были в одной команде, и его заменили на тебя. Театр абсурда… У них, - Владимир ткнул пальцем в пол, - своего что ли не нашлось?
- "Их" уже тоже нет, - в уголках серых глаз собрались хитрые морщинки. - Все произошло на стыке замен. Они успели его убрать, но не успели своего назначить, а новый оказался нашим старым… - Она рассмеялась. - Как ты любил рассказывать про эстонца в вытрезвителе - "И фотт я стессь!"
- Да… - протянул Владимир, - Генерал - это счастье, полковник - звание, а все остальное - клички…
- Хорошая мысль, - женщина улыбнулась. - Значит, счастья тебе в свое время не выпало, но и клички ты благополучно миновал?!
- Какое это теперь имеет значение… Слушают? - Владимир сделал круг головой.
- Пока нет… Еще не заслужила. Можешь говорить смело и одну только правду.
- Понятно. Все играетесь… Тусуете колоду.
- Завидуешь?
- Не-е-е-е-т! - протянул Владимир и тоже улыбнулся.
- Возвращайся. Я тебя возьму на прежнюю должность.
- Спасибо за доверие, товарищ генерал!
- Я не шучу, - совершенно серьезным тоном произнесла она.
- Я тоже, Ирина Михайловна. Уходя - уходи… У меня уже другая жизнь, другие потребности, другие возможности…
- Я немного в курсе… Под другими возможностями ты подразумеваешь свое полуторогодовалое одиночное бичевание в глухой деревне на краю области?
- А нехорошо, между прочим, использовать служебное положение для слежки за друзьями!
- Ну, уж, конечно! Вся "семерка" и розыск только и делали, что пасли тебя! Володь, я просто, с твоей подачи, давно лечу зубы у Андрея, а колется он на раз, так как, к счастью, не имеет опыта в допросах с пристрастием! Но, если честно, мне тебя очень не хватало. Пооткровенничать не с кем, поплакаться некому… Помнишь, как мы начинали каждый рабочий день в восемь утра в твоем кабинете за стаканом получифира и произвольными беседами? Я ж хоть теперь и генерал, но такая же баба, как все… А с этой должностью стала совсем одинокой. У меня даже была мысль завалиться к тебе в тьму-таракань, посидеть за чашкой чая, как в старые времена, поплакаться...
- Ты же прекрасно знаешь, что женщины, делающие карьеру, редко бывают счастливы в жизни. Ты сама это выбрала. Со школьной скамьи, можно сказать…
- Не дергай за живое… Но объясни мне свою позицию, которую я так и не смогла понять. А поговорить об этом мы не успели. Вот был ты на приличной должности, имел большую власть, огромные возможности, авторитет. Да, платили за это мало, но ты занимался попутно совершенно легальным, непопадающим в разряд запрещенного в этих стенах личным бизнесом. Не брал взятки, не делал крыши, не закрывал дела… Ты все успевал сочетать. Тебя уважали, любили, боялись, ценили, немного завидовали. Ради чего ты ушел? Ты стал больше зарабатывать в своем бизнесе из-за высвободившегося времени?
       Владимир задумался, откинулся на спинку стула и посмотрел на часы в углу кабинета.
- Кофе и время есть? - спросил он.
- Ради такого случая - да. А то ты опять спрячешься в своем монастыре лет на пять, - Ирина Михайловна нажала на клавишу на селекторе, - Таня, ты уже пришла? Я занята для всех и сделай нам кофе.
- Хорошо, Ирина Михайловна.
- Ну, так отдай мне свою душу, - она снова мягко и обаятельно улыбнулась.
- Генералом женщина стать может, но Мефистофелем - едва ли… - усмехнулся Владимир. - Что ж, изволь. Душу я, конечно, не продам, но раскрою. Так, что тебя конкретно интересует?
- Почему человек, которому власть и возможности не мешали зарабатывать честные деньги, отверг эту власть?
- Что ж… Начнем с самого начала… Мы с тобой почти одного возраста, выросли в одно время и воспитывались на одинаковых идеалах. Не будем сейчас спорить - хороши были эти идеалы, или плохи, но их нам ввернули в головы, как саморезы в доску. Как бы там ни было, но я верил, что тогда - в конце шестидесятых, семидесятых и восьмидесятых мы живем правильно. Да, мы в душе посмеивались над социалистическими порядками, тайно восхищались заграничному изобилию, понимали несовершенство и надуманность идеологии, но базовое восприятие окружающего мира у нас было фундаментальным и непоколебимым. Да, нас обманывали, нам беспардонно, под надзором партии и КГБ внушали, что наша жизнь самая лучшая, но после того, как все перевернулось и "эйфория свободы" схлынула, я вдруг понял, что нас обманули вторично. Но самым страшным моим ощущением стало то, что во второй раз нас опустили куда ниже, чем раньше… Банально, но мне становится все ближе и ближе бедное равенство прошлого и все дальше - чудовищное материальное и социальное расслоение настоящего. Моя молодость понятнее и добрее моей зрелости. С нормальным, пусть и с идеологически насаженными пионерскими галстуками и байками про доброго дедушку Ленина, детством. С гитарой и портвейном в подворотне, но с понятием дружбы и чести в юности. С ежедневным напоминанием о "враге номер один", но крепкой, боеспособной армией. С разнарядочными и позвонковыми институтами и университетами, но дающими разностороннее, добротное образование. С работающими заводами и фабриками, засеянными полями. С Высоцким, КСП и старой "Машиной времени". Чем все это хуже миллионов беспризорников, наркоманов, бедняков-пенсионеров, лазающих в помойных баках? Чем это хуже войны в Чечне, ведущейся разваленным и деморализованным войском, потерявшим убитыми больше, чем Союз в Афгане? Чем лучше ВУЗы, куда можно попасть только за большие деньги и после которых некуда идти работать? Чем лучше стоящие колом производства и заросшие бурьяном пашни? Мы - страна крайностей, но даже крайности бывают разными…
- Ты мне политинформации не зачитывай, - рассмеялась Ирина. - Я сама секретарем райкома была и высшую партийную школу заканчивала…
- Ну, это я так, для предисловия…
       Вошла молоденькая секретарша в строгом сером костюме, переставила с жестовского, ручной росписи подноса на стол чашки из тонкого, благородного фарфора с ароматно пахнущим, сваренным кофе и удалилась, плотно прикрыв двери.
- Так вот… Я часто задаю себе вопрос - когда я жил лучше - тогда или сегодня? И у меня получается удивительный результат… Сейчас я живу лучше. Я могу себе позволить купить хорошую машину, а не убогие "Жигули" с тройной переплатой, прочитать любую книгу, а не выпрашивать у знакомых затертый до дыр "самиздат", слушать любимую музыку, а не переписывать заезженные, выстраданные "винилы", обедать в ресторане, а не мучаться изжогой после замызганной "пельменной", одеваться в то, что нравится, а не в польскую подделку "левиса", купленную в грязном подъезде у фарцовщиков. Я могу раз в году отдохнуть недельку в "пяти звездах" на Канарах или, на худой конец, в Турции, а не мыкаться "дикарем" в Сочи в комнате на десятерых. Я могу поднапрячься и построить себе приличный дом или купить неплохую квартиру, а не стоять в очереди на жилье до гробовой доски. Но парадокс - при этом я испытываю страшный душевный дискомфорт…
- В чем его причина? - Ирина подняла глаза и прищурилась.
- Ха! Если бы я знал точно причину… Ты же понимаешь, что это как в медицине, когда правильный диагноз является половиной успеха в лечении болезни. Несколько лет назад я смотрел по телевизору одну передачу. Снимали заброшенное село то ли в Тамбовской, то ли в Оренбургской области. Много говорили, плакались по тамошней нищете, а в конце вдруг показали древнюю бабку, которая одной фразой подытожила все. Она сказала: "Живем, а куда - не видать…". У меня, конечно, это по-другому. Я просто не хочу жить так, как сейчас живут почти все люди - с бумажными идеалами серо-зеленого цвета, с меркантильными интересами, стоя с бутылкой пива в руке у могилы Неизвестного солдата, без святынь, без "светлого будущего", если хочешь… Это "куда - не видать" для меня - откат от привычного и правильного, от реальных человеческих ценностей, разменянных ныне по пять долларов за унцию…
- Но при этом ты не отвергаешь материальную сторону вопроса! Ты умеешь зарабатывать деньги и зарабатываешь их, обслуживая при этом людей отнюдь не из тамбовских деревень и играешь по правилам, написанным для нового времени…
- Мы все подстраиваемся под ситуацию. Я - не исключение. Но я же говорю не о том, как я живу, а о том, что я при этом чувствую. А чувствую, я именно то, что блестяще сформулировала бабушка - я не вижу "куда живу". Не вижу, несмотря на доллары в бумажнике, заполненный визами загранпаспорт и "армани" на запястье…
- А раньше видел?
- Да, видел. Меня интересовала карьера, работа. Мне было далеко не безразлично, что происходит вокруг. Я хотел делать жизнь лучше вообще, а не только лучше - себе лично… Более того, я безо всяких лозунгов всегда был готов поступиться личным во благо общего. И ты знаешь, что я не лицемерю.
- Да, это правда…
- А сейчас я живу, как все - каждый за себя. Вопросы, которые я решаю, нужны мне одному. Они безлики и мелочны. Инерция преследует меня во всем, а деньги, которые я зарабатываю, лишь дают мне возможность чувствовать собственную независимость и защищенность. Но они не дают мне главного - удовлетворения собой и своей жизнью. То есть материальное в моей жизни создается почти исключительно для того, чтобы не потерять возможность создавать материальное далее. Получилось какое-то самопоглощающее и самовоспроизводящееся производство без реального выхода продукции. Замкнутый круг. А "ощущение праздника жизни" потерялось…
- Может быть - это просто пресыщенность?
- Нет, не так… Я разучился радоваться восходу солнца и красным осенним листьям. Я не испытываю удовольствия от треска дров в камине и утреннего пения птиц. И причиной этому является общее невосприятие окружающего мира.
- Хорошо. Мне это все близко. Но вопрос мой был в другом…
- Я помню. Так вот, теперь - "по существу заданных мне вопросов". Когда я пришел в эти стены, у меня была твердая убежденность, что моя работа - одна из самых необходимых в обществе. Я искренне верил, что ее делают "чистыми руками и с холодной головой". Это полностью совпадало с моим мировоззрением, образованием и желаниями. Я работал, не покладая рук, проявлял инициативу, внедрял что-то новое, не жалел личного времени и сил. При этом я никогда не делал карьеру с помощью "грязных технологий", как это принято теперь, и восходил по служебной лестнице исключительно за счет самого себя. А потом все стало меняться… Не в один день и час, постепенно, незаметно, но система начала рушиться. И однажды я вдруг понял, что изменилось все… Сыщики перестали раскрывать, следователи расследовать, участковые следить за порядком… Всех стало заботить только собственное благосостояние, которое государство у них забрало. Все смотрели по сторонам, видели нашествие "мерседесов" и "бимеров", вырастающие особняки, витрины бутиков с ценами за тряпку в пожизненную зарплату… И пришло желание жить также. Все кинулись в подработку - одни увольнялись и начинали что-то и кого-то охранять, другие пользовались своей властью - закрывали дела, создавали крыши коммерсантам, запуганным братвой до полусмерти, обирали палатки, рынки, водителей… Никому не стало интересно работать - преступность поперла танком, а останавливать ее было некому. Проститутки гуляли толпами, наркотики продавались чуть ли не в киосках, убийства, грабежи, разбои раскрывались едва на половину, кражи и угоны - процентов на десять, на улицах хозяйничали бандиты, рэкет стал нормой жизни… Я тоже не захотел оставаться в том, что мне предлагала надеть нищая Родина-мать, но не мог себе позволить торговать тем, во что я всегда верил и стал зарабатывать деньги не на власти и положении, а на том, что я умел по-жизни. Я ремонтировал машины, потом стал еще и перегонять их из Штатов. При этом я постарался дать работу другим. Так продолжалось долго, и не все шло гладко.
       Вкрученный мне когда-то в голову менталитет порядочности не позволял делать то, что делали тысячи - обманывать, халтурить, кидать. Поэтому прибыль моя была небольшой, но стабильной и честной. И все шло хорошо. Я успевал работать и зарабатывать деньги, успокаивая себя мыслью, что именно мой бизнес позволяет государству сохранить меня на службе. Но потом мне стало совсем невыносимо. Контора деградировала на глазах, грязные деньги и взятки во всех инстанциях гуляли уже без всякого стеснения. Я через день выгонял из кабинета не только "гражданских" с конвертами и свертками, но уже и собственных подчиненных с тем же самым. Мы катились в пропасть… Тогда я понял, что "мне пора". Да, мне помогло то, что я никогда не считал для себя зазорным спуститься до простого смертного, взять в руки кувалду или сесть за баранку. Я не заболел синдромом "большого человека", никогда не ставил себя выше кого бы то ни было, потому что видел падения с недосягаемых высот в пропасть. Видел несчастья перепада от могущества к беспомощности. Я встал и ушел. Ушел, чтобы не переламывать себя ежедневно, чтобы не быть причастным к творящемуся беспределу, чтобы не потерять в душе остатки уже искорененных в обществе понятий - честь, совесть, порядочность…
       Ирина встала и подошла к окну.
- Знаешь, почему вымерли динозавры? - спросила она, не оборачиваясь.
- От похолодания климата, - машинально ответил Владимир.
- Да… От того, что они попали в новые условия со своими прежними представлениями о жизни, привычками, пристрастиями, понятиями. Они были могучими, сильными, непобедимыми, прямолинейными, бесхитростными, но вымерли… А выжили маленькие, никчемные, беспринципные, хитрые и алчные существа, которых они просто не замечали под своими огромными лапами. И эти мелкие твари живут поныне и правят бал на земле.
- Ты хочешь сказать, что мы с тобой - такие же динозавры?
- Да, Володь, такие же, - она повернулась и посмотрела ему в глаза. - И мы тоже скоро все вымрем, потому что все равно не сможем пересмотреть свои принципы и позиции.
       Ирина посмотрела на часы, открыла дверцу встроенного шкафа, за которой оказался открытый сейф.
- Тебе нужны твои аксессуары? - улыбнувшись, спросила она.
- Да, - смутился Владимир. - Хотя я все же приехал не только за этим…
- Знаю, я была рада тебя видеть. И, пожалуйста, не пропадай снова, - Ирина вынула из сейфа красное удостоверение и раскрыла его. - Оно действительно еще полтора года, товарищ полковник. Подтверждение о службе в кадрах, в случае чего, получат, так что - можешь пользоваться.
- Спасибо.
- Награду свою тоже заберешь? - Ирина открыла маленький, встроенный сейф и достала черный пистолет с нестандартной, обрезиненной рукояткой, - "Владимиру Федорову за безупречную службу", - прочитала она выгравированную на затворе надпись и протянула "Макаров" другу.
       Владимир взял пистолет, привычно вынул магазин с желтыми патронами, опустил вниз флажок предохранителя, оттянул затвор и поставил его на задержку. Патронник был пуст. Он вернул затвор в исходное положение, направив ствол в окно сделал контрольный спуск, включил предохранитель, вставил магазин обратно в рукоятку и отдал пистолет Ирине.
- Нет, до этого на этот раз не дойдет. Пусть у тебя еще полежит. У меня есть еще просьба. Машина, которую я тебе пригнал давным-давно еще жива?
- А что ей сделается? Меня же возят на служебной. Стоит в известном тебе гараже без дела.
- Дашь покататься?
- Сколько угодно, - она снова порыскала в сейфе и передала ему ключи и документы.
- Спасибо, товарищ генерал… До свидания.
- До встречи. Теперь я спокойна.
- Почему?
- Потому, что ты обязательно вернешь мне машину, а значит, я тебя еще раз увижу.
- Да и скоро...
       В дверях он обернулся.
- Ты еще долго здесь задержишься? - он кивнул на ее стол.
- Мне некуда идти, как тебе. И потом - должна же у тебя быть крыша! - она рассмеялась.
- Значит, мы - динозавры, вымирающие под давлением перемен?! - задумчиво проговрил Владимир. - Ну, мы еще посмотрим, кто откинет копыта или когти раньше… - он быстро вышел из кабинета и захлопнул дверь.

IX


       С серого, угрюмого неба падал пушистый, невесомый снег. Огромные снежинки медленно достигали асфальта и тут же погибали, превращаясь в грязную, холодную кашицу. Улицы представляли из себя сплошное скопление машин, стоящих в одной общей большой пробке, поэтому Владимир, недолго раздумывая, отправился к метро. По Тверской в разные стороны спешили люди, стараясь не наступать в мутные, с плавающими кусками льда лужи. У "Интуриста" привычно расположились лоточники с несменяемой годами продукцией: пиратскими "сидишниками", книжными бестселлерами с угрожающими, леденящими названиями, продукцией для "фирмачей" в виде матрешек с лицами государственных деятелей разных времен и народов, шапок-ушанок с кокардами и без оных, фуражек и знаков различия всех, без исключения, силовых структур, включая УИН и налоговую полицию. Владимир на минуту остановился у одного из столиков и взял в руки матрешку с ликом Путина. Физиономии президента было придано на удивление очень точное, хотя и карикатурное выражение. Усмехнувшись, он поставил изделие политического народного промысла обратно на стол и пошел к входу на станцию "Охотный ряд". "Вы бы сделали матрешку, б…, из Сталина!", - вспомнилась ему песня "Лесоповала".
       В длинном, витиеватом подземном переходе, заполненном стеклянными киосками с продукцией различных направлений - от дамских трусиков до цейлонского чая - бурлила жизнь. Люди спешили на работу, не замечая сидевших на грязном гранитном полу нищих и не слушая струнный квартет бедных студентов консерватории, самозабвенно, замерзшими пальцами игравших подле раскрытого скрипичного футляра с накиданной мелочью "Осень" из "Времен года" Вивальди. Ощущение дикого парадокса соседства дорогого, сверкающего бутика с ювелирными изделиями, расположившегося неподалеку на рваных газетах грязного, вонючего "бомжа" и таинственных, усиленных акустикой каменного тоннеля звуков альта и виолончели заставило Владимира замедлить шаг. Он приостановился около музыкантов, бросил в футляр десятку, взглянул на их отсутствующие, находящиеся в другом, летающем и прозрачном мире, фанатичные лица, а затем двинулся в сторону турникетов, прошел в метро и сразу перешел на "Театральную". "Интересно, почему убрав "Проспект Маркса" и "Площадь Свердлова", оставили "Площадь революции"? - подумал он, вспомнив бронзовые статуи матросов с суровыми лицами, пулеметными лентами и "наганами", украшавшие, среди других, эту станцию метрополитена. Стволы пистолетов были отполированы вездесущими, любопытными мальчишками до блеска и неоднократно заменены. Он и сам в детстве не упускал возможности проверить "наганы" на прочность…
       Из центра на окраину в эти часы народа ехало мало, но Владимир не стал садиться на истертые коричневые сиденья. Эта привычка осталась с давних времен, когда машины у него еще не было и приходилось ездить на метро регулярно - сидеть в присутствии женщин он считал для себя недопустимым, а к мужчинам, притворявшимся спящими или уткнувшимся в газеты относился с пренебрежением. Вагон был еще старым, с отделанными желтоватым пластиком стенками, все свободные места которых были заклеены рекламой. Поезд вырывался из черного тоннеля на запомнившиеся с детства станции и с гулом тормозил.
- Осторожно, двери закрываются, следующая станция "Динамо", - строгим голосом, с интонацией Левитана вещал динамик. На стадионе в Петровском парке он бывал раньше часто. Летом ходил на футбол, зимой - на Малую арену, на хоккей с мячом. На хоккее мужики грелись в перерыве водкой, аккуратно расставляя пустые бутылки под лавки и закусывая салом и колбасой с наломанными кусками застывших хлебных батонов. Милиция относилась к этой традиции с пониманием, а в большие морозы даже с завистью, и никого не забирала. Если, изредка, кто-то и перебирал, то к нему подходил замерзший сержант, требовал от его друзей клятвы, что они доставят своего товарища домой без инцидентов, получал исчерпывающие заверения и удалялся. Стадион был поделен на сектора между профессиональными сборщиками оставленной посуды, собиравших ее во время матча мешками. В 90-х "бенди" в Москве тихо умер, а на футбол пошли очумелые, обпившиеся пива "фанаты", для которых игра была средой реализации своих стадных, примитивных инстинктов. Драки, массовые шествия с битьем автобусных остановок, ларьков и вандализмом в метро, скопированные, как и многое другое, с европейских футбольных хулиганов, отталкивали настоящих болельщиков. Да и большие деньги убивали спорт - футбольные манежи превращали в рынки, бассейны в дельфинарии… Пацаны, гонявшие раньше во дворах мячи и шайбы до темноты пересели, в лучшем случае, к компьютерам и принялись с наслаждением разносить на куски головы "террористов" из Soldier of Fortune, а, в худшем, перебрались в подвалы, где сначала надевали на головы целлофановые мешки для лучшего усвоения паров клея "Момент", а позже начинали пускать по кругу грязный шприц с бодяжным "герычем". Правда, параллельно, во многом с подачи руководителей государства сильно развились теннис и горные лыжи, но их элитарность и дороговизна допускала к ракеткам и подъемникам только избалованных, аккуратно причесанных и экипированных от Lotto и Rossignol детишек, которых родители или охранники привозили на тренировки на новеньких X5 или ML320, носили за них сумки и кормили после тренировок в "Пекине"…
       На "Войковской" он вышел. Идти от метро было недалеко, и минут через десять Владимир уже открывал небольшой металлический гараж, расположенный во дворе шестнадцатиэтажной башни. Внутри стоял зеленый "Шевроле Кавалер" 1995-го года. Он пригнал Ирине эту машину в августе девяносто восьмого, за неделю до "кириенковского" кризиса. Она ездила мало, по выходным, путешествуя в свою деревню в Озерском районе, где родилась и выросла, и машина, не изнуренная ежедневной эксплуатацией, хорошо сохранилась. Владимир нажал на пульте кнопку "unlock" и открыл водительскую дверь. Мотор завелся легко. Он переключил селектор автоматической коробки передач на "драйв", выехал из гаража и через пять минут уже вливался в автомобильный поток, еле двигающийся по Ленинградскому шоссе в сторону МКАД. Дорогу расширяли за счет разделительного газона, меняя его на металлический отбойник. Из-за этого шоссе было сужено, и движение представляло из себя все ту же нескончаемую пробку. Пробившись к новому, пятирядному, но уже не вмещавшему армады автомобилей МКАДу, Владимир съехал на его внутреннюю сторону и, перестраиваясь на разгоне, устремился в сторону Алтуфьевского шоссе. Движение было не слишком плотным, но хаотичным, поэтому он выбрался в левый, тоже изрядно загруженный, ряд. Через пару километров он увидел в зеркале заднего вида старенький "Мерседес", непрерывно сигналивший дальним светом, принял вправо и тут же почувствовал легкое касание другой машиной в задний бампер. "Мерседес" рванул вперед, а сзади Владимиру уже гудели "подставлялы". Он усмехнулся, начал перестраиваться к обочине, остановился, вышел из машины и увидел тормозящую Аudi-100 с помятым левым крылом. Бампер "шевроле" был слегка поцарапан. Из "ауди" вывалились два "пацана" в кожаных куртках. Один из них, управлявший машиной, старательно делал вид, что разговаривает по мобильнику.
- Слышь, лох, ты попал! - удовлетворенно сообщил второй, коренастый, бритый наголо парень лет двадцати пяти, тыкая пальцем в крыло "ауди".
- Я в курсе… Сейчас твой компаньон беседу закончит и разберемся, - Владимир неторопливо закурил сигарету.
- А чего он то?! Ты на бабло попал, понял!
- То есть, как я понимаю, ты уполномочен вести со мной переговоры об оплате покраски моего бампера?
- Ты чего, офигел от горя?! - поперхнулся от такой наглости коренастый. - С тебя триста баксов!
- Ладно, мужики, - Владимир бросил сигарету ему под ноги. - Мне с вами базарить недосуг. Выбирайте - зовем крыши на разбор, "гаишников", начинаем махаться, стрелять друг в друга на проезжей части или вы добровольно отваливаете "сотку" и едете разводить других? - он достал из кармана телефон и вопросительно посмотрел на парней.
       Те переглянулись. Водитель, на лице которого, в отличие от бритого, явно просматривалось, как минимум, законченное средне-специальное образование, захлопнул крышечку мобильника, долго и внимательно посмотрел на Владимира, сплюнул и бросил напарнику:
- Поехали…
- Ты чего… - удивился тот.
- Поехали, я тебе говорю, - он пошел к машине.
- Передайте своим "сгоняющим", что каждая ошибка в выборе клиента неизбежно приведет вас всех к одной большой общей беде… - Владимир подошел к уже садящемуся в "ауди" водителю. - Я же сказал - "сотку", урод. Или ты плохо слышишь?
- Да, у тебя там ничего нет…
- Вы отняли у меня время. А мой тариф жизни - сто баксов в час. Не закрывай свой бизнес, не советую…
- Да, ты оборзел!!! - коренастый приблизился с Владимиру и сжал кулаки. - А по репе не хочешь?!
- Ты набазарил уже на двести. Успокой эту бестолочь…
- Поехали, Витек! - заорал водитель. - Это ж мент, не видишь что ли?!
- Ты c чего взял?! - отступил коренастый. - Пусть хоть ксиву засветит…
- Слушай, козел, удостоверение личности я предъявляю только в комплекте с пушкой и браслетами, а из трюма ты выползешь, минимум, за штуку, - не меняя спокойной интонации, сказал Владимир и протянул ладонь к водителю, - Ну?
- Нет, денег… Честно. Только полтинник… - тупо глядя перед собой, зло сообщил парень.
- Давай.
       Он нехотя вытащил из кармана пятьдесят долларов.
- Свободны, - Владимир повернулся и медленно пошел к "шевроле". "Ауди" с пробуксовкой сорвалась с места. Он проводил ее взглядом, медленно скомкал купюру и швырнул ее к отбойнику…
       …Через несколько километров от кольцевой дороги началась зона Пироговского водохранилища. Летом здесь все было заставлено машинами населения, спасавшегося у воды от зноя и городского удушья, а сейчас узкое шоссе было пустынным. Владимир вспомнил, как в студенческую пору он, с Жекой и Гусиком приехали в "Бухту Радости" на пару дней с палаткой, ящиком популярной болгарской "Тамянки" и минимумом закуски. Гусик обещал, что утром их заберут его друзья, имевшие на водохранилище яхту. В ожидании приобщения к отряду мореплавателей товарищи до рассвета пили вино из 350-граммовых металлических кружек, жгли костер из валежника и нестройно голосили под гитару уже популярные песни "Машины времени", "Воскресенья" и разных полулегальных бардов. Часов в восемь утра в их угарный сон вмешался непонятно откуда взявшийся лесничий, который попытался вытащить за ногу из палатки Жеку, сопровождая свои действия отборным матом. Жека во сне лягался и отвечал ему синонимами. В конце концов, лесничему удалось разбудить друзей, после чего он устроил экстренное совещание по поводу незаконного разжигания костров в зоне отдыха и пригрозил нарядом милиции. Накаленную обстановку очень хладнокровно разрулил Гусик, предложивший не решать пограничные с криминалом вопросы на тяжелую, непохмеленную голову. Очевидно, что лесничий накануне тоже не был приверженцем трезвого образа жизни, так как, мигом согласившись с предложением, он хватанул на одном дыхании две кружки "Тамянки", вытер рот рукавом прорезиненного плаща и, строго-настрого запретив повторные манипуляции с огнем, торжественно удалился в чащу. Как раз в это время к высокому берегу пришвартовалась белая, одномачтовая яхта, откуда спрыгнули двое ребят и девушка. Они весело поздоровались с "туристами", и ребята тут же приобщились к процессу "вправления мозгов" посредством железной кружки. Девушка же задумчиво смотрела на бухту и вдруг сказала:
- А кто со мной поплывет на тот берег?
       Гусик с Жекой мгновенно отказались от этого сомнительного мероприятия, заметив, что даже в их заполненные алкоголем мозги не проникла мысль о самоубийстве через утопление. Действительно, бухта в этом месте имела не менее километра шириной, и шансы благополучно доплыть на другую сторону в состоянии абстинентного синдрома выглядели весьма призрачными. Владимир же, тоже поправивший здоровье, посчитал для себя постыдным не принять вызова дамы.
- Поплыли, - сказал он, стягивая штаны, и смело направился к воде.
       Плавал он по стандартным меркам прилично. Начав баттерфляем, перешел на кроль, а затем, подустав, на брасс, но, несмотря на все его старания, девушка без напряжения держалась рядом. Она плыла легко и так быстро, что уже на четверти дистанции обгоняла Владимира метров на сорок. К середине бухты он понял, что его решение не было продиктовано здравым рассудком и тонким расчетом: мышцы налились свинцом, дыхание стало частым и тяжелым, а сердце лихорадочно искало место, через которое оно смогло бы покинуть организм. Он начал подолгу отдыхать, ложась на спину, но сил это не прибавляло. Наконец, ровно на середине бухты мозги Владимира раскорячились в дилемме "буриданова осла" - куда плыть? Возвращаться было позором, а попытка добарахтаться до противоположного берега выстраивала неизбежную необходимость возвращаться. Девушка, между тем уже достигла дальнего берега и, видя, что Владимир готов пустить прощальные пузыри бросилась к нему.
- Помочь? - совершенно ровным голосом спросила она, приблизившись к зарвавшемуся в амбициях пловцу.
- Не надо… - откуда-то из желудка произнес Владимир, из последних сил изображая из себя довольного жизнью купальщика.
- Ну-ну, - улыбнулась девушка и также легко, будто до этого она не проплыла полтора километра, устремилась к яхте.
       Когда Владимир, приняв позорное возвращение, как единственный путь к спасению, все же выбрался на карачках на берег, с него можно было смело писать образ моряка с утонувшего в шторм корабля, чудом выброшенного на сушу после трехдневной борьбы со стихией. Уже не вдыхая, а жадно глотая воздух, он упал возле палатки и минут десять лежал неподвижно.
- Ну, ты чудной! - заорал Гусик, откупоривая очередную бутыль. - Аня же КМС по плаванию!
- Предупреждать надо… - потусторонним голосом прохрипел с земли Владимир, чувствуя, как жизнь постепенно возвращается в его чуть было не утопленные мозги…
… Еще через пару километров зона кончилась и начались трехметровые, кирпичные заборы. Особняки здесь строили уже не в традициях "новых русских" - из дорогого красного кирпича, а с штукатуренными, крашеными в пастельные или зеленоватые цвета фасадами. Архитектура домов имела серьезные претензии на индивидуальное зодчество и талант проектировщиков. "Долина бедных" - усмехнулся Владимир, подъезжая, к огромным, глухим, крашеным металлическим воротам одного из строений. Над воротами была установлена видеокамера, а левее располагалась дверь с переговорным устройством. Не выходя из машины, он достал мобильник.
- Я приехал.
       Через минуту створки ворот сдвинулись и автоматически стали раздвигаться в разные стороны, открывая ухоженный парк с дорогой из красной кирпичной крошки. "Шевроле", шурша колесами, медленно миновал ворота, парк и выехал на площадку перед домом, похожим на дворец в миниатюре - с портиком, широкой лестницей из белого мрамора, ведущей к центральному входу и отделанным в стиле старых российских домов знати фасадом.
       По лестнице уже спускался грузный, лет шестидесяти, одетый в теплую замшевую куртку, седовласый человек со "сломанным" носом и маленькими колючими глазками. Он широко улыбался, обнажая идеально сделанные белые мосты и разводил руки в стороны, словно хотел обхватить "кавалер".
- Товарищ Федоров! Сколько лет, сколько зим! - проговорил он хрипловатым голосом, обнимая руками за плечи вышедшего из машины Владимира. - Пойдем, пойдем. Завтрак, как раз готов - рад тебя видеть живым и невредимым…
- Дело-то уже к обеду, Петр Иваныч. И время меня поджимает…
       С этим человеком судьба свела Владимира совершенно случайно. В 1996-м один из его клиентов, которому он пригнал довольно дорогую "Акуру", сообщил, что с ним хотят встретиться и заказать пару "джипов". На переговоры подъехал черный "пятисотый" "Мерседес", откуда вывалился угрюмого вида мужик, не похожий на стандартного, бритого, с пустотой в глазах "братана", но с явными признаками профессионального знакомства силовыми единоборствами. Он открыл заднюю дверь, и оттуда тяжело вылез мужчина в черном, дорогом пальто и норковой шапке.
- Здравствуйте, Владимир! - приветливо произнес он. - Миленин Петр Иванович. Зайдем? - он показал рукой на небольшой, подмосковный ресторанчик, возле которого они договорились встретиться, и обратился к охраннику. - Жди в машине.
       По тому, как при их появлении засуетились официанты, Владимир понял, что Петра Ивановича здесь, мягко говоря, знают. Им предложили отдельный кабинет с уже накрытым столом.
- Выпьем за знакомство? - мужчина взял в руки бутылку дорогого коньяка.
- Нет, спасибо… Я за рулем.
- Знаю, знаю… - рассмеялся Петр Иванович. - Наслышан о трезвости и порядочности. А я вот грешен - люблю пропустить рюмочку хорошего коньячка. Не возражаете?
- Нет, не возражаю, - улыбнулся в ответ Владимир. - А наводить обо мне справки - это идея или необходимость?
- И то, и другое… Все-таки я хочу доверить Вам изрядную сумму…
- Тогда, Вы знаете где я работаю?
- Разумеется.
- И как же Вы к этому относитесь?
- С пониманием… Желание жить лучше - совершенно нормально для любого человека, и если основная профессия не обеспечивает его исполнения, то абсолютно естественной выглядит… - Петр Иванович сделал паузу, подбирая нужное слово, - … подработка, совместительство. В Вашей среде сие возможно без особого напряжения. Для этого нужно только… переступить некую грань порядочности. Вы же по этому пути не идете и зарабатываете исключительно собственным трудом и совершенно в другой области. Не скрою - это мне сильно импонирует, - он поднял хрустальную рюмку, - Ваше здоровье!
- Не буду спрашивать, откуда у Вас такая осведомленность о моей скромной персоне, - сказал Владимир. - но мне неприятно, что кто-то копается в моей жизни и распространяет информацию…
- Уверяю Вас, Владимир, что все это очень безобидно и связано только с получением определенных гарантий о сохранности и правильном употреблении средств.
- То есть, Вы не обидитесь, если и я наведу кое-какие справки о Вас?
- А зачем подключать определенные силы? Я и так скажу, что кроме фамилии и имени, у меня еще сохранилась кличка - Баркас. У меня пять судимостей, но все - по молодости. Вор в законе. От дел отошел пару лет назад и занимаюсь нынче совершенно легальной деятельностью в строительном бизнесе…
- А раньше чем занимались?
- Знаете, Владимир, я преступник старого пошиба - с понятиями. Поэтому, в грязи никогда не был…
       Они разговаривали долго, прерываясь лишь на поглощение изысканного обеда. В конце Баркас спросил:
- Ну, что возьметесь?
- Скажите, зачем Вам честные и, соответственно, дорогие машины?
- Понимаете, Владимир, это солидно и правильно. Ездить на "паленых" "бимерах" - удел суетливой молодежи. А я уже стар для этого… Беретесь?
- На чем мы остановились?
- Два "Шевроле Тахо" 96-го года до Хельсинки и документы на них. Заберем и растаможим сами.
- Хорошо, - Владимир достал из кармана сложенный вчетверо лист, и, не разворачивая его, написал число. - Перечислите деньги в США сами?
- Не вижу проблем.
- Тогда, - он протянул листок Баркасу. - Это сумма и внутри - счет. Окончательные расчеты - когда получите машины…
       "Тахо", пригнанные в Хельсинки, Петру Ивановичу понравились. За ними приехали такие же, как его водитель, немногословные, серьезные мужики, что свидетельствовало о серьезной кадровой работе, получили машины, документы и со знанием дела умчались в сторону Брусничной. В последствии они с Баркасом не раз встречались. А машины шли в его сторону одна за одной. Владимир навел справки о его деятельности, но, хотя и было ясно, что ранее он специализировался на банальном рэкете, "крышах" и рыночных "лохотронах", "держал" солидную территорию и своевременно "гасил" конкурентов, "опера" РУОПа отзывались о нем весьма лестно, отмечая, что Баркас - человек "правильный", справедливый, за рамки не выходит и в "дурь не прет". Разборки у него возникали редко и, как правило, проблемы решались мирно. Да, честно говоря, кроме довольно слабых оперативных разработок, ничего существенного за ним и не числилось - хитер и матер был старый вор в законе Баркас. "Клиенты" его никогда заявлений не писали, не "стучали" и с жалобами не приходили… К тому же, действительно, в последние годы он ушел "в завязку", бизнес его стал совершенно легальным. Впрочем, было явным, что Баркас остался авторитетным "разводящим" на территории, урезонивая прущую в дурь молодежь.
…- Ну, уважь старика, Володя. Мы по делу долго разговаривать не будем. После твоего вчерашнего звонка я уже все определил и подготовил. А вот по душам поговорить ты со мной обязан! Вокруг же одни тупицы и отморозки! Где взять людей старого уклада, старых понятий и ценностей?! - Он рассмеялся и медленно пошел по дорожке в парк. - Ладно, давай пройдемся, нагуляем аппетит, покалякаем, как говаривал Горбатый, "о делах наших скорбных". Где же ты был так долго?
- Так… Сбежал ото всех. Жил в деревне.
- Сбежал… А мы тут ездим на "дровах"! Дочери моего старого корешка восемнадцать исполнилось, так ему пришлось дарить ей какой-то подозрительный "форраннер" из салона... Так надурили, мать их! Представляешь, в розыске по таможне оказался! Бедную девочку приняли твои бывшие коллеги на третий день, машину изъяли: Сколько слез было!
- Бывает… - Улыбнулся Владимир. - Что ж это за салон такой? С огнем играют…
- А, ну их… Они только реализуют то, что им подгоняют. Сами палец о палец не стукнут.
- И что с салоном?
- Работает… Солидные люди - деньги вернули, не растопыривались. Извинились, - хитро улыбнулся Баркас. - А что у тебя стряслось? Поискал я тебя немного, поспрашивал людей - все только плечами жмут… Может быть, какие трудности были? Помощь нужна? - он прищурил глаз.
- Эти трудности не из разряда решаемых вашими методами…
- Да, какие уж тут методы… Все позади. Народ остепенился, стрелки не бьет, разборы не чинит. Все стали коммерсантами! Некоторые даже кое-какие налоги платят! Не в полном объеме, конечно, но уже сдвиг пошел! О, как! Я в смысле - может у тебя с деньгами что не так. Долги, трудности?
- Нет, Петр Иванович, долгов я не оставляю… Так, Вы же знаете, что за деньгами я бы к Вам не пришел… Заказы на машины - другое дело, а так - нет… У Вас своя свадьба, у нас - свои поминки.
- Знаю. Эх, чего ты такой принципиальный! Но, уважаю! Честное слово…
- Как бизнес? Процветает?
- Потихоньку. Маленький бизнес всегда лучше большого криминала. Спокойнее спишь, лучше ешь…
- Несомненно. Только платформы у бизнеса бывают разные, и, чаще всего, они не созданы кропотливым трудом.
- Знаешь, Володя, за что я страшно люблю с тобой общаться? - Петр Иванович заложил руки за спину. - За то, что ты не боишься говорить правду. Кругом же сплошные лицемеры и слюнтяи… А что касается "платформ", то ты же прекрасно знаешь, что я никогда грязью не занимался. Наркоту презирал и долбил по-возможности, проституток не держал, с "чичами" и другими "черными" дела близко не имел и даже воевал неоднократно…
- Да, верно… Но рэкет и "крыши" - тоже не сильно официальный способ зарабатывать деньги, а ведь из них вы создавали свое нынешнее спокойствие.
- Когда это было… Хм… Рэкет - не люблю это слово. Иностранное, - Баркас остановился и посмотрел на Федорова. - А разве вся наша жизнь, вся история людская - это не рэкет? Разве монголо-татарское иго не являлось образцом классического рэкета, не было "крышей" у разных народов? А кем были викинги, крестоносцы, американские переселенцы? Обычными бандами, рвавшимися к богатству. Разве все войны на земле не имели в своей основе одну главную цель - ухватить пошире, чтобы стричь с этого больше бабла? А революции? Перестройки? Кризисы? Это разве не передел сфер влияния? Вся людская политика направлена только на одно - деньги. А в основе лежит примитивное вымогательство, замаскированное под благие дела, типа сбора налогов. Вот возьми любое государство - Россию, США, Сенегал какой-нибудь… Верхушка - тот же сход, который за деньги и привилегии содержит "братву" - армию, милицию, госбезопасность. "Братва" держит в напряге народ, из которого вышибает бабки на свое содержание, "общак" в виде золотого фонда и обеспечивает хорошую жизнь главарям. Когда соседи начинают мутить и лезть не в свое дело - происходит разбор. Силы и вооружение при этом, конечно, покруче, но смысл - тот же… То есть, рэкет и "крыши" - просто вопрос масштабов, и чем он, этот масштаб, больше, тем они сильнее. На уровне коммерсанта Мойши Заца, открывшего кабачок и понимающего, что заплатить за спокойствие "команде" дешевле, чем взывать к органам, которые сами возьмут за "крышевание", да, еще попутно начнут мешать торговать "паленым" спиртным и неучтенным шашлыком - это называется вымогательством. А на уровне государства, ставящего на бабки все население с помощью налогов, инфляции, эмиссии, монополизации отраслей и так далее - это называется политикой и управлением.
- Интересная логика, - усмехнулся Владимир. - Значит между мафией и государством разница только в масштабах?
- Да, именно так. Мафия, конечно, мешает государству, так как оттягивает на себя часть средств, которые должны бы были прийти к нему, но бороться с ней оно не испытывает особой нужды, так как это выйдет дороже, чем списать деньги мафии. Есть, конечно, вещи, с чем государство совсем смириться не может. Например, наркотики. Однако, и тут, я подозреваю, дело вовсе не в том, что государство печется о здоровье подданных, и не столько в том, что это ведет к отвлечению слишком больших средств, а в том, что если население начнет колоться поголовно, то просто некому будет делать "крыши" и не с кого тянуть деньги.
- Занятная у Вас философия! - рассмеялся Владимир. - Но спорить не буду…
- Это потому, что ты понимаешь мою правоту! Вот почему ты, когда работал в органах, не боролся со мной?
- Не давали, Петр Иванович…
- Не лукавь! Ты не боролся со мной, потому, что я обеспечивал часть общего плана государственного рэкета. И, к тому же, вам, ментам, как представителям государства бороться со мной было невыгодно!
- Да?!
- Да. Именно так. На разумных коммерсантов никто не нападает с бейсбольной битой, шпалерами и канистрой бензина - они платят за свое спокойствие и работают. Ни один из них не трудится в строгом соответствии с законом, и платить им выгоднее, чем этот закон соблюдать. А теперь ответь: разве государство не знает ту разумную границу законодательства, за которой коммерсанту станет выгоднее жить по закону, и, следовательно, не платить мафии? Знает! Но границу не устанавливает! Парадокс? Ничуть! Просто, приняв выгодные законы, государство тут же потеряет на собственном рэкете. И потеряет больше! К тому же мафия всегда поделится, а кое-где и порядок сама наведет! Отморозков и залетных, например, мы успокаивали сами… Мне было выгодно, чтобы на моей территории было тихо и милиция отдыхала. Я вытеснял наркоту, разбирался с содержателями детских притонов, разгонял всякую мелочь с рынков с пиками в карманах…
- Ну, Вы, Петр Иванович, просто борец за справедливость!
- Борец или нет - это не мне судить. Но было на моей территории тише, чем нынче. Проморгали мы новое поколение… А оно лупит всех без разбора, грабит, убивает за дозу. Никто им не авторитет. Милиция сама ушла крыши строить, ей не до них…
- Ну, не все пока…
- Уже почти все… Государство у нас бедное, но хитрое. Собрать денег с богатых, чтобы содержать честных ментов, оно не может - себе не останется, да и за хорошую зарплату органы могут в раздел имущества вступить и начать сажать, не взирая на лица и должности. Так, лучше зажмуриться на ментовской беспредел - они сами себя прокормят, мелочевку по нарам распихают. Все более-менее спокойно… А, чего там… - Баркас махнул рукой. - Ты-то что ж в свое время погоны снял? Не отвечай - знаю. По-старому, по-честному жить уже не получалось, по-новому, ты не мог, а кушать хотелось… Как это по-научному? Менталитет?
- Да, Петр Иванович, он самый…
- Ну, ладно, Володь. Поговорить с тобой было приятно, - Баркас свернул к дому. - Пошли обедать?
- Нет. Времни у меня уже совсем нет, давайте о деле.
- А дело простое: Возьми мне два Лэндкруйзера, трехлетки, черных, один "Мерседес" - "Эм-эл-четыреста тридцатый", тоже трехлетний. И еще дочурке другана что-нибудь спортивное, двухдверное, красненькое с "автоматом", не сильно дорогое, но достойное. Она, после той "тойоты", на "джипы" смотреть не хочет. Все доставишь "под окно", людей под перегон, если нужно будет - я дам.
- Хорошо. Счет тот же. Ничего не меняется в этой Америке. - вздохнул Владимир. - Перечислить надо сегодня.
- Через час уйдут, не волнуйся. Сколько послать?
- Отправьте, - Владимир на секунду задумался, потом вынул ручку, записную книжку, вырвал листок и написал число, - столько.
- Хватит?
- Я вчера такие машины просматривал… Еще останется на отправку.
- Договорились.
       Они подошли к машине Владимира.
- Ну, счастливо, - улыбнулся Баркас и опять, прищурив глаз, добавил. - У тебя точно проблем нет?
- Проблем не бывает только у дураков и трупов… - Владимир запустил мотор и поехал к воротам, створки которых уже распахивались в разные стороны.

X

       Зимняя Москва заторопилась с вечером и, подсвечивая вползающие из-за углов сумерки вспыхивающими фонарями, превратилась в большое, расплывчатое оранжево-серое пятно. Загроможденные улицы постепенно освобождались от беспросветных, нервных пробок и становились как будто шире и доступнее. В центре, на мокрых, оттаявших за день тротуарах "тусовалась" молодежь, наряженная в клоунские, огромных размеров одеяния, которые в нынешнем юношеском понимании придавали ей неповторимый имидж и выделяли из убого-стандартной, морщинистой толпы людей старшего поколения. Ребята и девчонки кривлялись друг перед другом и так громко обсуждали свои, как им казалось, сверхважные проблемы, что это становилось достоянием редких прохожих, с излишним упреком, исподлобья косившихся на эти проявления наивного детского анархизма и абсолютизма. Напрочь изломанный компьютерами, "Коламбией пикчерс" и влившейся океаном в страну иностранной информацией язык, на котором общалось юное поколение, был уже не очень понятен взрослым, но для мальчишек и девчонок являлся важной частью самоутверждения и взаимоуважения.
       Владимир неспешно вел машину, больше глядя по сторонам, чем на дорогу. Город и жизнь в нем менялись стремительно и безудержно. Реклама всего, что только можно было придумать - от концертов рок-звезд до туалетной бумаги - валилась в салон через лобовое стекло отовсюду: с рвущихся на ветру растяжек над улицами, освещенных щитов, сверкающих витрин и черных крыш домов. Ему казалось, что за неоново-рисованными призывами старый Центр словно потерялся, отступил в арьергард, заткнув уши и зажмурившись сбежал в подворотни, откуда недовольно, по-стариковски ворчал на нахлынувшие новшества и, страдая от бессилья, немощно вспоминал свое былое величие с выставленной напоказ разновековой, утонченной и детально продуманной, а нынче никому не нужной, архаичной архитектурой. В древние, подкрашенные дома причудливо и противоречиво врезались тонированные витрины дорогих бутиков с ошеломляющими ценами и тонконогими, безгрудыми, одинаковыми продавщицами и порталы новых престижных, стильных ресторанов. Даже незыблемый, вечный Кремль будто отступил с передовой, укрывшись в тени Александровского сада за расцвеченной а-ля старинными фонарями площадью над новым подземным супермаркетом, а два, ранее центральных музея - Исторический и Ленина, вдруг, оказались в необратимой опале и словно стыдились своих красно-кирпичных, не вписывающихся в новый городской интерьер, обреченных стен. Словно оттого, что история внезапно и неуклюже переписалась заново, бесцеремонно, по-медвежьи отвергнув некогда созданные ей же самой стандарты и стереотипы, их архитектурные формы перестали соответствовать содержанию и стали вдруг лишними и нелепыми.
       Он вспомнил, как в юности, скопив червонец, он приезжал на метро на улицу Горького и вставал в длиннющий хвост желающих попасть в кафе "Космос", где все меню состояло из трех видов мороженого, болгарских вин "Тамянка" и "Старый замок", минералки, лимонада со страшным, пушистым осадком на дне бутылки и скачущим веселым Буратино на этикетке. Часа через полтора отчаянного замерзания на улице он все же попадал внутрь и сразу ощущал себя нуворишем, выгодно скупившим нефтяные акции. Его не смущали надменные официантки, брезгливо оценивающие паренька, одетого не в купленный на чеки в "Березке" "Levi's", а в блеклый советский ширпотреб и безошибочно, до копейки угадывавшие его ограниченную платежеспособность. Они неспешно приносили вино и мороженое и, не глядя на клиента, мимоходом бросали это все на стол. Получив желанное, Владимир предлагал вино соседям по столику, а потом отворачивался к огромному окну и неотрывно, думая о своем, рассматривал зимний город. Потом, в легком подпитии, он бесцельно шатался по улицам и, едва успев на последний поезд метро ехал домой. До сих пор ему самому не был ясен смысл такого времяпровождения - то ли сказывалась его давняя любовь к одиночеству, то ли проявлялась склонность к философии, но после таких вечеров внутри как-будто что-то успокаивалось и упорядочивалось…
       У гостиницы "Москва" - символа беспрекословности сталинской эпохи, построенной, как известно сразу по двум утвержденным вождем всех народов чертежам, топтались замерзшие "мамки", словно по команде кидавшиеся к притормаживающим иномаркам. Проститутки, в ожидании своей очереди, прятались по сутенерским машинам. Напротив этого уличного борделя громоздилась неприступная махина бывшего Госплана, перелицованного в Государственную Думу, даже поздним вечером обставленная модными "а-восьмыми" и "геленвагенами" со скучающими водителями и охранниками, некогда безболезненно переместившимися из гаражей Совмина и Девятого управления КГБ и сохранившими во внешности и сущности стойкий, ни с чем не сравнимый колорит своих прежних учреждений. Владимир поймал себя на мысли, что такое соседство хотя и являлось резким контрастом между "верхами и низами", но, по сути, и те, и другие мало отличались друг от друга - главным сегодня стало что-нибудь продать, а тело это или "нужная" поправка к закону являлось лишь делом спроса. Почему-то ему вдруг вспомнилось старое доброе кино о Королевстве Кривых Зеркал с исковерканными или, наоборот, приукрашенными отображениями и именами, читающимися сзаду наперед…
       Он усмехнулся и неожиданно резко свернул в первый же "перпендикуляр". Метров через пятьдесят мелькнула вывеска какого-то очередного, средней руки ресторанчика. Владимир припарковался и, прихватив с собой "дипломат", прошел к освещенной двери. Внутри было малолюдно. Он выбрал столик в углу, сел лицом к выходу и закурил. Подошла молоденькая официантка, дружелюбно улыбнулась и протянула меню в кожаной обложке.
- Нет, - Владимир отстранил меню. - Какой-нибудь суп, стейк…
- Солянка? Как прожарить стейк?
- Да, солянка пойдет. А мясо - среднее…
- Что будете пить?
- Кока-колу. В конце - кофе… Да, еще - у вас есть салат оливье? - ему почему-то страшно захотелось съесть этот традиционный салат всех наших застолий и праздников.
- Да, конечно.
- Отлично.
- Пиво, алкоголь?
- Нет, спасибо.
       Девушка снова улыбнулась и удалилась.
       "Ресторан полупустой… Две танцующие пары…" - вспомнил он Визбора. Танцующих, впрочем, не было, тем более, что музыкальное оформление заменял подвешенный на кронштейне телевизор, по экрану которого грациозно-вихлевато шастали долговязые, худющие модели в немыслимых для принародного использования нарядах и с напыщенно-надменными физиономиями. Из десятка столиков были заняты три-четыре. За соседним очкастый "ботан-переросток" громко развлекал свою приунывшую, явно случайную, подобранную где-то в интернете собеседницу рассказом о преимуществах оптико-волоконных соединений. Девушка бросала усталые взгляды по сторонам и непрерывно курила. Над барной стойкой "вверх ногами" висели пузатые фужеры, стеллажи были заставлены всевозможными бутылками… "Да, с выпивкой нынче просто", - усмехнулся Владимир, вспоминая горбачевские выкрутасы с "сухим законом", талонами и километровыми очередями, и принялся за принесенный "оливье"…
       …Когда Владимир въехал в вечно распахнутые, давно некрашеные ворота гаражного кооператива часы на панели, строго соответствуя дурацкой американской привычке все усложнять, показывали "10:55PM". Проезд между гаражами не чистился и представлял из себя нарезанные во льду и снегу хаотичные колеи. Проехав почти в самый конец, он остановил машину у ворот с двойным номером 210-212, вышел, вынул из кармана связку ключей, затем, выбрав самый длинный, вставил его во врезной замок и повернул на два оборота по часовой стрелке.
- Ты куда ломишься? - раздался сзади хриплый голос.
       Владимир обернулся и увидел мужика неопределяемого возраста в серых валенках с галошами, телогрейке и кроличьей шапке, образца середины семидесятых годов.
- Сторож? - спросил Владимир, открывая маленькую дверцу в воротах и, наклонив голову, прошел внутрь бокса.
- Да, - торжественно произнес мужик, почесал рукой в вязаной перчатке небритую щеку и икнул. - А ты кто?
- Я хозяин этих двух гаражей. Хочу вот машину поставить…
- Хозя-я-яин?! - удивился сторож и икнул вторично. - Что-то я тебя никогда не видел…
- Я был в командировке, - Владимир привычно нащупал на стене выключатель.
       Защелкали дроссели ламп "дневного" света, и они начали загораться одна за другой. Бокс был "двойным", без средней стенки. Стены и потолок были обшиты проолифенной вагонкой. В углах размещались пятикиловаттные масляные обогреватели, и в помещении было тепло. В левой стороне стояла разобранная "восьмерка", а рядом на покрытом тартановыми листами полу - маленький сварочный полуавтомат. Неожиданно в углу включился компрессор, от которого сжатый воздух разводился по гаражу стальными трубами и, далее, через шланги подавался на пневматический инструмент. Поурчав и набрав давление, компрессор выключился. Владимир покачал головой, подошел к щитку на стене и выключил тумблер с надписью "компр". Вообще, бокс представлял из себя этакую карманную станцию техобслуживания. На стенах был аккуратно развешан разнообразный инструмент, на стеллажах разложены всевозможные приспособления, запчасти, стояли банки с маслом, антифризом и прочей "химией". Были тут и рукомойник, и небольшой пресс, и верстак с тисками. Все было сделано очень компактно и продуманно, поэтому несмотря на сравнительно небольшие размеры, бокс легко вмещал в себя для ремонта пару машин, но при этом оставалось еще достаточно свободного места. Небольшая, метровая в ширину часть гаража была отгорожена перегородкой из оргстекла и превращена в комнатку со столом, холодильником, микроволновкой, электрическим чайником, шкафчиками с книгами. На столе стоял старенький ноутбук, маленький принтер и лежал старомодный "мобильник". На стенке висели календари, множество разнообразных визиток, список телефонов и лист с напечатанным расписанием ремонта на неделю.
       Владимир включил чайник, открыл шкафчик, достал оттуда банку хорошего растворимого кофе и опустился на складной табурет.
- Кофе будешь? - спросил он вошедшего следом сторожа.
- А… ничего поинтереснее нет? - сощурив глаз, поинтересовался тот.
       Владимир посмотрел на штатного работника ГСК, оценил его состояние как "слегка выпимши" и открыл холодильник. Среди пластмассовых посудин с едой виднелась запечатанная бутылка водки, а в дверце - пара бутылок пива.
- А сторожить-то сможешь? - он пристально посмотрел на сторожа.
- Да, как пограничник в дозоре!
- Что пил сегодня?
- Водочки самую малость…
- Тогда пиво тебе противопоказано, - Владимир достал бутылку "Посольской", отвернув крышку, плеснул водки в чашку и положил рядом извлеченный из банки в холодильнике соленый огурчик. - Держи, пограничник…
- А ты? - спросил сторож.
- Я - всегда за рулем. Кофе попью и пойду спать.
- Не… Я по-черному не пью… Только за компанию! - сторож отодвинул стакан.
- Ты - серьезно?
- Сто процентов. Не пью один. Когда в одинаре хлещут - это уже алкоголизм, а я просто любитель немного выпить. Давай тогда кофию!
- Что ж… Позиция, однако… Сейчас мало, кто пьет с такими понятиями. - Владимир принялся разводить в чашках кофе. - Ребята-то, смотрю, работают?
- Трудятся, - сторож отхлебнул кофе и поморщился. - Сахара нет?
- Держи, - Владимир протянул ему банку с песком и ложку. - Народа много к ним ездит?
- В мои смены всегда полно. Уходят поздно. Они и уехали-то с полчаса…
- Понятно, - Владимир взял в руки старый, тяжелый "мобильник", порыскал в его памяти и, наконец, найдя нужный номер, нажал на кнопку вызова.
- "Абонент временно недоступен", - металлическим женским голосом проурчала трубка. Владимир отхлебнул кофе, но тут же отставил чашку - этого вредного напитка он сегодня явно перебрал, и теперь организм проявлял свое внутреннее отвращение. Сторож же пил кофе большими глотками, причмокивая, всасывая обжигающую губы жидкость вместе с воздухом, отчего по гаражу разносилось смачное хрюканье. Владимир закурил и попробовал сосредоточиться на прожитом, бурном дне. На самом деле все было записано, и оставалось лишь систематизировать заказы в компьютере, просмотреть предложения и спланировать свои действия, но старая привычка не до конца доверять технике, а дублировать все в голове брала свое. За полтора года, которые он провел вдали от мегаполиса, изменилось многое. Коммерсанты пережили последствия очередного кризиса и, более того, начали делать свой бизнес с утроенной энергией, словно пытались успеть как можно больше перед очередным крахом. Его появление в офисах, салонах по продаже машин и просто встречи воспринимались по-разному - где с удивлением, где с радостью, где с сарказмом, но итоги оказались впечатляющими. Люди снова разбогатели и стремились теперь не просто к удобствам, но, в большей степени, к престижу. Поэтому коричневый "дипломат" лежащий на заднем сиденье "Форда" был набит деньгами в таком количестве, которое раньше он считал бы невозможным.
- Тебя как зовут-то? - спросил Владимир сторожа, допившего кофе и теперь жадно смотрящего на пачку "Мальборо".
- Николаем…
- А я - Владимир, - он протянул ему сигарету и щелкнул зажигалкой. - Будем знакомы.
       Он вытащил из принтера чистый лист, взял лежащую на столе ручку и быстро, размашистым, почти каллиграфическим почерком написал: "Привет! Я вернулся. Позвоните мне по номеру…". Здесь Владимир задумался, вспоминая новый номер мобильника, дописал его в записку и добавил: "…или домой. Будет работа, надеюсь загранпаспорта у вас в порядке". Листок он положил на ноутбук и прижал ручкой.
- Ну, я пошел сторожить, - Николай поставил кружку на стол.
- Не суетись, допей спокойно. Я не тороплюсь…
- Не… крепкий больно. Башка заболит.
- Давление?
- Хрен его знает.
- Так сходи к врачу, проверь.
- Еще чего, - отмахнулся сторож. - Придешь здоровым - вынесут вперед валенками. Лучше не знать ничего - так себе спокойнее. А то у меня шурин - жил себе нормально, выпивал-закусывал, девок хватал периодически… Ничего о себе не знал - не ведал. И черт его дернул поехать в санаторию по халявной путевке! Оттуда прибыл с таким диагнозом, что с кровати даже до унитаза нужно с посторонней помощью добираться. И видно на этой нервной почве так ему внезапно поплохело, что теперь не столько живет, сколько ждет, когда коньки кидать приспичит и завещания каждый день переписывает…
- Логично, - усмехнулся Владимир. - Ладно, счастливо!
       Он распахнул ворота гаража, загнал в пустую половину машину, взял "дипломат" и погасил в боксе свет.
       Владимир шел по пустынным, залитым тусклым оранжевым светом, замерзающим к ночи улицам, а за ним по пятам, то догоняя, то на минуту отставая летела зудящая ночным, приставучим комаром мысль: "Ну, и зачем ты опять во все это влез? Жил себе затворником тихо и спокойно…". Он понимал, что бороться с этим можно только одним способом - думать о чем-то совершенно другом, но ничего светлого в сильно уставшую с непривычки голову не приходило, и удавалось только неловко отгонять эту мысль-зануду от себя на некоторое расстояние, которое она использовала, как разбег для очередной атаки. Владимир знал, что за ночь эта душевная смута воспользуется уснувшим организмом, чтобы поразить его до клеточки, и утром придется отрывать от себя душевные переживания, как замазку от стекла, к обеду ее разгонят по углам другие дела и заботы, а к вечеру она вернется, чтобы снова будоражить мысли, вызывать общую тягость и сомнения.
       У подъезда стояла "девятка" с зажженными фарами и работающим мотором. Когда он поравнялся с ней водительская дверь открылась, и послышался низкий женский голос:
- Я думала, что Вы уже не придете... - из машины легко вышла девушка в короткой дубленке.
- Ксения? - удивился Владимир. - Странно…
- Я большая любительница делать несусветные глупости…
- Причем, как я заметил, - по ночам…
- Не удивляйтесь. Некоторые странности во мне, как идеи Ленина, живут и побеждают, но психически я вполне здорова. А мы так и будем исполнять дуэт озябших "бомжей" или вы найдете мужество пригласить меня в более теплое место?
- Закрывайте машину, - Владимир нажал несколько кнопок на кодовом замке подъездной двери.
- Не угонят? - спросила Ксения.
- С собой ее забрать все равно не получится… Угнать - может быть и не угонят, а разбить стекло и утащить приемник могут.
- Ну, это невеликая потеря в сравнении с трехчасовым ожиданием, - она прошла в подъезд.
- А что, если я живу не один? - спросил Владимир, вызывая лифт. - Или мой друг-доктор при выдаче адреса снабдил свою родственницу полной информацией о моем социальном статусе, семейном положении и образе жизни?
- Снабдил, - улыбнулась Ксения.
- Информация - мать интуиции…
- А Вы значительно повеселели по сравнению с нашей первой встречей.
- Это Вам кажется…
       В прихожей Владимир помог Ксении снять дубленку и нашел ей тапочки размеров на пять больше.
- Заметно, что длительное присутствие женщины в этом доме не приветствуется, - улыбнулась она, надевая громадные тапки. - Можно мне походить по комнатам - я это страшно люблю. Жилище человека всегда говорит больше, чем он сам о себе…
- Любопытство - порок, но все мы грешны. Давайте. Кстати, по криминалистической методике осмотр помещений следует проводить концентрическим или эксцентрическим способами. То есть - от центра кругами к стенам или наоборот. Это позволяет не упустить деталей. Чай? Кофе…
- …Потанцуем… - дополнила Ксения и рассмеялась. - Пожалуй, чай, если он не "Липтон" и горячий.
- Откуда такая нелюбовь к "Липтону"?
- Его обожал мой последний любовник. А так, как все кончилось плохо, то не к чему его вспоминать даже в мелочах…
- Вы не излишне откровенны с первым встречным?
- Ну, так Вы спросили - я ответила. Нужно было врать, что-нибудь вроде внезапного отравления этим чаем или то, что я его не пью из-за несогласия с маркетинговой политикой фирмы?
       Телефонный звонок спас Владимира от замешательства.
- Не спишь? - раздался в трубке голос Жеки.
- Собираюсь…
- Ну, как там наши дела?
- Лучше, чем ты думаешь. Что с крейсерами?
- Обещали отправить пулей, через Бреверхавен, шестнадцать дней в пути…
- А сколько до Бреверхавена?
- Не знаю… Выясню завтра. Мне хочется тебе много рассказать…
- Не сейчас…
- Ты не один?
- Не совсем…
- Нет, вы только посмотрите на этого монаха! Два года он жил где-то в лесу, но стоило ему вырваться в город, как он тут же тащит домой девок! Она симпатичная? - спросил Жека слащавым голоском.
- Жека! Ты старый нудный еврей! - рассмеялся Владимир. - И все такой же бабник…
- А кем я по-твоему должен быть?! Старым нудным русским я не могу быть с рождения, молодым - по календарю, а веселых старых евреев не бывает в принципе… А что касается женщин, то ты бы пожил с мое в этой чертовой стране! За неудачный взгляд на хорошую попу здесь одевают наручники и тащат в суд быстрее, чем наступает эрекция! Ты слышал о "сексуальном домогательстве"? Думаешь, это когда маньяк с ножом в руках и слюнями на подбородке сдирает с девушки в лифте последние трусики? Так и нет! Это, когда на женщину можно смотреть только по телевизору из-за шторы в черных очках. Все остальное - страшное преступление! Я просто зачах в этих нечеловеческих условиях. Ты знаешь, как пресна жизнь, когда приходится иметь дело только с собственной женой. Это же день за два… Бабник?! Ты не представляешь, как хочется проехаться по улице Чернышевского, посадить в машину девчонку, сводить ее покушать, потрогать ее пальчики, а под столиком - ножку… И у нее уже блестят глазенки, и она уже смеется, и мы уже едем дальше…
- Нет уже улицы Чернышевского, старый развратник. У нее теперь другое название.
- Какая разница, как вы там переименовываете наши любимые места. Смысл - тот же. Я же был в России два года назад - у вас женщина похожа на женщину. Она улыбается, потому, что смешно. Она ест, потому, что ей хочется есть, и она трахается, потому, что ей этого хочется. А здесь на их скурвенных физиономиях написан только "дил". Они все живут по мануалу и по расписанию. Жрут по калориям, спят по часам, улыбаются по этикету… Даже секс для них - это строчка в органайзере, а презерватив такая же необходимость, как ложка при поедании супа. И в этих ужасных условиях я существую! А он сидит в квартире с красивой и молодой девчонкой, которая только ждет намека на выдачу чистого полотенца и приглашения в душ и обзывает меня плохим слэнгом…
- Можно подумать, что из СССР тебя гнали силой.
- Не надо политики. Все мы имеем то, что имеем. Хотя почти все ошибаемся…
- Ладно, сексуальный неудачник, я тебе позвоню перед отлетом. Проверяй свой счет и не вздрагивай…
- Надеюсь, цифра не семизначная…
- Нет, - рассмеялся Владимир. - До завтра.
- Пока, - уныло сказал Жека и отсоединился.
       Владимир положил трубку и прошел на кухню.
- Ну, как обследование помещения?
- Пока никак… Хочется узнать, что привело женщину в Вашу квартиру?
- Да, любопытно…
- А вот - не знаю. Отчасти - врожденный авантюризм, отчасти - желание узнать вашу тайну…
- С чего это Вы взяли, что у меня есть тайна?!
- Ну, едва ли серьезный, нормальный, симпатичный мужик вдруг рухнул с дуба и заперся в избушке на курьих ножках без телевизора, женщин и кондиционера. Для этого должны быть веские причины. В этом мире все как-то слишком просто, а тут - такая неординарность. Умереть можно от любопытства…
- Я Вас разочарую - нет никакой тайны, - Владимир принялся разливать кипяток в чашки. - Давайте чай пить…

XI

       Ксения проснулась оттого, что в ее сон вмешались какие-то чудовища. С налитыми кровью белками они тянулись своими острыми, длинными желтыми пальцами к ее шее, нашептывая какие-то странные стихи о багровом закате. Ксения вздрогнула и открыла глаза. "Вот ведь что могут сделать с девушкой излишняя впечатлительность и сексуальное воздержание…" - подумала она, откинула легкое одеяло и села на неразложенном, застеленном чистой простынью диване, который вчера определил для ее ночевки хозяин квартиры. Сны ей снились нечасто, но всегда какие-то страшные и очень яркие. Они, как правило, повествовали о погонях, убийцах, маньяках, землетрясениях, войнах и прочих персонажах и событиях, словно взятых из голливудских "экшенов" и триллеров. Порой сны были так явственны, что приходилось пару минут крутить головой, с трудом определяя - где правда жизни, а где игры сознания. Вот и сейчас она некоторое время просидела в гнетущей полудреме, пока противные, бледные вурдалаки не скукожились и не исчезли где-то в глубинах ощущений.
       В комнате стояла такая напряженная, оглушающая тишина, что мерное тиканье черных настенных часов воспринималось роковым набатом. Страшно хотелось сорвать часы со стены и с хрустом выдрать из них батарейку. На стеклянном столике перед диваном лежал лист бумаги. На нем черным фломастером было написано: "С добрым утром! Есть кофе, еды нет, дверь можно просто захлопнуть.". "Чудовище какое-то!" - Ксения поднялась и пошла умываться, на ходу осмысливая детали вчерашнего вечера.
       …Собственно, вспоминать было особенно нечего - крепкий чай, недолгий разговор ни о чем… Потом Владимир как-то нервно, излишне резко встал и сказал:
- Я постелю в большой комнате. Можете принять душ, полотенца чистые.
       После этого он удалился с кухни. Ксения не стала возражать, но когда она вышла из ванной, то обнаружила застеленный диван в большой комнате и наглухо закрытую дверь в спальне хозяина. Пару минут она провела в сомнениях. Откровенно говоря, ей сильно хотелось ворваться в эту демонстративно запертую комнату и узнать - что же на самом деле руководило этим демаршем - искренность, поза или тонкий расчет в отдаче инициативы женщине. Она никак не могла хоть немного приоткрыть для себя этого странного человека. Он притягивал ее какой-то внутренней то ли силой, то ли тайной, но при этом выстраивал в отношениях некий непреодолимый барьер, искусно укрывался за ним и не позволял слишком тщательно искать в нем даже маленькую дверцу. Ксения не могла даже предположить, что взрослый, одинокий мужчина, с ярко выраженными признаками интеллекта способен не догадаться, что серьезная, умная женщина с неотразимыми, как она небезосновательно предполагала, внешними данными приехала к нему на ночь глядя только пить чай и беседовать на отвлеченные темы. По крайней мере, в ситуациях, когда она оставалась наедине с мужчиной, и он вдруг так вот запросто запирался в одиночку в другой комнате даже не попытавшись что-то предпринять, Ксения не оказывалась. Отверженных было в достатке, но отвергнутой, да еще с такой категоричностью, простотой и даже, как ей показалось, с некоторой долей цинизма, она никогда не была. Это было, конечно, интереснее и загадочнее, чем банальные, слюнявые уговоры подвыпивших мужчин, изобилующие клятвами в вечной любви, пошлыми, дешевыми комплиментами, сопливыми жалобами на одиночество и отвратительными по сути и содержанию бесплодными попытками уложить ее в горизонтальное положение, но все же поведение Владимира Ксения расценивала, как близкое к оскорблению. Она настолько не понимала ситуацию, что в голову полезли мысли другого порядка - от гомосексуализма до импотенции, но от них Ксения с усмешкой отмахнулась. Она знала и тех, и других, но тут было что-то совсем другое…
       Ксения немного потопталась в коридоре и пошла к своему дивану. Какое-то время ей не удавалось уснуть. Она была почему-то твердо уверена, что все же дверь спальни тихо откроется, и Владимир, пусть даже пользуясь каким-нибудь примитивным, мелким предлогом, попытается придать сгустившейся ночи более активное продолжение. Но часы тикали, а ничего не происходило. В какой-то момент Ксения вдруг захотела сильно обидеться, встать, одеться и демонстративно, "по-английски" уехать, но, поразмыслив, она поняла, что несмотря на столь явное пренебрежение ее обществом, интерес к Владимиру не только не угас, но, напротив, получил дополнительный импульс и спешить со "сжиганием мостов" ради минутного удовлетворения гордыни не является лучшим выходом из создавшегося положения. "Если я усну, а он все-таки придет", - подумала она, - "то все равно разбудит". Ксения посильнее закуталась в одеяло и, используя давний рецепт от бессонницы, - "не думать, а вспоминать!", - через некоторое время уснула…
       Умывшись, Ксения обследовала кухню, где, не найдя ничего вразумительного, с отвращением человека, ненавидящего суррогаты, приготовила и выпила растворимый кофе. Потом она взяла листок с инструкцией хозяина по поведению в его жилище, перевернула его и, выудив из сумочки ручку написала: "Спасибо за чудесный вечер. Ксения". Повертев в руках листок, она немного поборолась с самолюбием и дописала номер своего мобильного телефона и еще одну фразу: "Несмотря ни на что я требую продолжения банкета". Внизу она пририсовала улыбающуюся "интернетовскую" рожицу, оставила записку на столе и вышла из квартиры.
       Ксении было ровно тридцать лет. Она была ярко выраженной представительницей "поколения перестройки", прошедшей быстрый и болезненный путь от чистого и светлого пионерского галстука и полных, тайно нарушаемых запретов на внебрачный секс, Солженицына и жевательную резинку через эйфорию безудержной "гласности", муть и смрад начала девяностых к всепожирающему, не терпящему расслабления капитализму. В отличие от многих сверстников, Ксения сумела очень четко провести этакую внутреннюю линию, которая разделяла в ее жизни "белое и черное". Это позволило ей закончить институт иностранных языков, что впоследствии предопределило трудоустройство в достаточно устойчивой туристической фирме, а также пройти сквозь самое сложное время без фатальных передряг и разочарований. Построить гармоничную личную жизнь Ксении мешала излишняя, явно завышенная требовательность к представителям сильной половины человечества, высокая степень интеллекта и эрудиции, ироничный ум, и, главное, - твердая уверенность в том, что молодость вечна, а красота неиссякаема. Как и большинство женщин, она презирала в мужчинах жадность, глупость, эгоцентризм и прочие объективно отрицательные качества. К ним Ксения безоговорочно приравнивала наличие лысины, низкий рост, татуировки и чавканье во время еды. Но даже отсутствие всех перечисленных недостатков не гарантировало мужчинам успеха в насмешливых глазах умненькой бизнес-леди… Ей нужно было нечто большее, трудно воспроизводимое устно и письменно, что-то такое, что заставило бы ее дрогнуть внутри.
       Каждая женщина ищет своего принца. Одни в какой-то момент останавливаются и довольствуются тем, что дает жизнь. Другие, напротив, проводят в поисках все отпущенное свыше время и тихо уходят на пенсию без семьи и детей в старой однокомнатной "хрущебе". Ксения не искала никого. Она была твердо убеждена, что умный, благородный мужчина среднего роста с пышной шевелюрой, умеющий жевать с закрытым ртом круглосуточно дежурит на углу Тверской и Пушкинской и ей просто надо выбрать время, чтобы доехать до него, взять за руку и увести в светлое будущее. Поэтому она жила спокойно и беззаботно. У нее была своя "двушка" на Алтуфьевском шоссе, куча знакомых и друзей, жажда жизни, потрясающая коммуникабельность и умение легко тратить деньги. Ксения не плела интриг, говорила то, что думала и делала, что считала нужным. Мужчинам, начиная с восемнадцати лет периодически появляющимся в ее жизни, не удавалось надолго задерживать в объятиях ее красивое тело. Довольно быстро они совершали свой решающий промах, после чего Ксения расставалась с ними играючи и без сцен, впоследствии резко и бесцеремонно пресекая любые попытки к восстановлению взаимоотношений…
       …С машиной, брошенной вчера во дворе, ничего не случилось. Ксения села за руль и, вдруг сообразив, что опаздывает на работу резко тронулась с места.
       Намучавшись в невыносимых по тягомотине утренних пробках и поисках вразумительного паркинга у здания фирмы, Ксения бросила машину, "заперев" новенький "Фольксваген" их программиста Вадика и поспешила в офис. В холле, где за барьером с видом властительницы людских судеб сидела словно раскрашенная Ван Гогом и патологически ненавидевшая ее по банальной причине женской зависти секретарь Юлия, она столкнулась с директором фирмы Арнольдом Игоревичем, стоя читавшим какую-то бумагу. Заметив свою сотрудницу дистанционным зрением, директор, нарочито не отрываясь от документа наигранно кинул взгляд на "Картье" и тихо спросил:
- В чем дело, Воронцова?
       Юлия, не скрывая радости, замерла в ожидании.
- Я была у мужчины и проспала, - Ксения прекрасно знала, что часто сказать правду бывает намного выгоднее, чем соврать.
- Что? Было так хорошо? - директор умел держать удар.
- Наоборот, было очень плохо…
       Юлия окаменела за своей стойкой и открыла от удивления рот.
- Идите, работайте, - Арнольд Игоревич, наконец, поднял глаза и посмотрел на Ксению. - Мне кажется, что Вы получаете излишнее количество премиальных.
       Ксения промолчала и прошла в коридор, ведущий к ее кабинету, спиной ощущая блаженное злорадство секретарши, и удовлетворенно улыбаясь от того, что ей удалось позлить директора.
       Арнольда Игоревича Ксения терпеть не могла. Она вообще не любила мужчин с такими напыщенными именами - почему-то в ее жизни все они оказывались позерами, жадинами, самовлюбленными эгоистами и большими любителями набить себе цену. Директор не был исключением. Поднявшись в смутные времена от младшего научного сотрудника, умирающего от безделья в подвале какого-то никому не нужного НИИ до директора приличного турагенства, Арнольд Игоревич постепенно превратился в сноба, неприступного крутейшего бизнесмена, считающего что решает глобальные проблемы международного туризма. Он с фантастическим педантизмом следил за своим внешним видом и строго соблюдал иерархию в поведении с подчиненными и людьми от которых зависел. Первых он снисходительно ненавидел, а перед вторыми растекался до состояния вишневого сиропа. Директор был большим актером - почти падал в обморок от табачного дыма, торговался до хрипоты в автосервисе за цену по замене масла в своем, управляемым водителем Сашей "Мерседесе" и ежедневно проводил долгие, умопомрачительные по нудности и степени самолюбования беседы с сотрудниками. И хотя всем было известно, что всю работу агенства с момента его основания строила и тянула его жена, Ирина Анатольевна, являвшаяся по официальной должности заместителем Арнольда Игоревича, что директор, без ее согласия не принимает ни одного решения, включая приема на работу уборщицы и покупку факса, он гнул свою линию маленького Бога с точностью до миллиметра. Ксению Арнольд Игоревич тоже не любил. Она слишком сильно выделялась из коллектива отсутствием узаконенного подобострастия к начальству, смелостью и бесцеремонностью суждений и излишней самостоятельностью. Кроме того, она никогда ни на что и ни на кого не жаловалась, не "стучала" на коллег и никак не хотела увидеть в директоре вершителя собственной судьбы. Все это бесило Арнольда Игоревича, исповедовавшего в агенстве принципы разделения и взаимоненависти, а кроме того, страшно любившего поставить подчиненного в полную зависимость, в положение постоянного страха быть выкинутым на улицу.
       Как-то с год назад, он зашел в маленький кабинетик своей жены, сел на стул и, положив ногу на ногу, сказал:
- Ирина, а тебе не кажется, что нам пора расстаться с Воронцовой? Она становится неуправляемой.
       Ирина Анатольевна, маленькая женщина с умными серыми глазами, сорокопятилетие которой угадывалось только по почти идеально сделанной, дорогой "пластике" оторвалась от какой-то папки и, выдержав паузу, тихо произнесла:
- Игорь! То, что ты ненавидишь Ксению ни для кого не секрет. Но личные симпатии и антипатии в бизнесе часто сильно мешают. Она, - Ирина Анатольевна снова выдержала паузу, - своеобразная девушка, не укладывающаяся в твои каноны, но… Ты анализируешь показатели сотрудников?
- Да… - Неуверенно промямлил директор.
- Значит, ты это делаешь плохо… Воронцова за последний год принесла прибыли вдвое больше, чем самый успешный работник. Я не знаю, как ей это удается, но на нее не поступило ни одной жалобы от клиентов. Мало того, они встают в очередь и просят, чтобы их обслуживала только она…
- Ну, просто симпатичная телка. Может она спит с ними…
- А мне плевать, что она делает - пусть хоть им стриптиз на столе устраивает, но выгнать лидера - это безумие.
- Ну, не знаю… Сколько мы потеряем? У нас три десятка операторов… Увольнение Воронцовой было бы хорошим уроком для других.
- Игорь, успокойся. В отличие от тебя и двух-трех завистливых девчонок, Ксению в офисе любят или, по крайней мере, уважают. Не думаю, что ее изгнание укрепит авторитет руководства и кого-то настроит на трудовые подвиги.
- Как скажешь… - Арнольд Игоревич никогда не побеждал логики своей жены.
       С тех пор он стал меньше цепляться к Ксении, но возненавидел ее еще больше.
       Ксения, конечно, догадывалась, что при малейшем удобном случае директор с искренней радостью выставит ее за дверь, но за то время, что она проработала в "Макротуре" ей удалось запастись таким количеством серьезных и выгодных предложений, что будущее вне амбиций Арнольда Игоревича представлялось совершенно безоблачным и, то, что она до сих пор не поменяла места работы объяснялось только закостенелым, воспитанным в "коммунистическую" эпоху принципом "от добра добра не ищут" и нелюбовью к кардинальным жизненным изменениям.
       В кабинете Ксения увидела свою соседку Свету и развалившегося за ее столом Вадика, ерзающего "мышкой" в компьютере.
- Вадик, - Ксения бросила сумочку на стол, - Арнольд дал тебе указание найти в моем компе ссылки на порносайты или переписку с конкурентами?
- Милая Ксюша, - улыбнулся программист. - Ты подозрительна до неадекватности. У тебя просто рухнула сеть. Но, - Вадим встал, - уже все в порядке, а проверить это я должен на твоем рабочем месте. Кстати, твоя почта, "ася" и обращения к Интернету просматриваются и с центрального сервера. Поэтому, мне нет никакого смысла ломиться напрямую в твой интерфейс, вызывать справедливый гнев и подвергаться лишним, беспочвенным подозрениям.
- Ладно. Имей ввиду, что я "заперла" твою "Бору" на паркинге.
- Меньше вероятность, что машину угонят.
- Ага. Как раз вчера состоялось совещание Ржевской и Егорьевской преступных группировок по вопросу - кому из них выпадет честь спереть твои дрова… Мне никто не звонил? - Ксения обернулась к Свете.
- Пара клиентов и твой братец. Причем последний просто надоел…
- А… Я ж мобильник еще не включала! - спохватилась Ксения и полезла в сумочку. В это время зазвонил телефон.
- Тебя, - бросила Света, поднявшая трубку.
- Ты где была, я тебя найти не могу? - голос Андрея звучал, пожалуй, излишне требовательно.
- Во-первых, здравствуй, а во-вторых, что за постановка вопроса - где?! Я уже взрослая девочка и могу бывать где захочу…
- Ладно… Есть срочное дело.
- Хочешь совершить тур по Бразилии и половить пиранью на живца?
- Хватит умничать… Помнишь Владимира у которого мы были в деревне?
- П… Помню… - поперхнулась от неожиданности Ксения.
- Ему нужно завтра улететь в Нью-Йорк, а билетов нет. Сделаешь?
- С каких это пор в студеную зимнюю пору и не под Кристмас в Америку кончились билеты? - недоуменно спросила Ксения. - Он хочет только на "Аэрофлот" или подойдет другая авиакомпания - "Дельта", "Финнэйр"?
- Хрен его знает. Наверное любая.
- Ну, хорошо, сейчас поищу… Только туда?
- Нет. Завтра - туда, в субботу - назад.
- Связь через тебя?
- Нет, запиши его мобильник.
       Ксения дрожащей рукой записала номер. Что-то смутное, авантюрное, еще неопределенное, но уже сосущее проснулось у нее внутри и начало быстро принимать реальные очертания и вызывать прилив предательского адреналина
- Хорошо, я с ним свяжусь, - она положила трубку и, глядя в одну точку на противоположной стене, задумалась. Потом она открыла свой органайзер и набрала первый попавшийся номер билетной фирмы. - Мне нужен один эконом до Нью-Йорка на завтра и на субботу обратно.
- Аэрофлот? - раздался вежливый женский голос.
- Да.
- 315 рейс, Шереметьево-2, 10.15. Устроит?
- А-а-а… - Ксения мгновение думала. - А два билета есть?
- Хоть десять. Шестьсот семьдесят пять долларов. Бронировать? Выкупить нужно сегодня до 16.00.
- Спасибо. Я перезвоню… - Ксения медленно опустила трубку на аппарат.
       "Интересное кино…" - подумала она. - "Билетов, как грязи, а он просит Андрея ему их достать". Она набрала номер брата.
- Билеты есть. Заказывать?
- Ты у меня умница! Конечно!
- Скажи, а это чудо из Подмышкино просило тебя узнать насчет билетов именно у меня?
- Нет… Он просто позвонил и попросил заказать ему билеты…
- То есть, то, что билетов нет он не говорил?
- Ну, я не помню… Кажется сказал… У меня больной под наркозом - заказывай и перезванивай ему.
- Ну, уж дудки. Я все сообщу тебе, а ты уже направишь его в кассу. Как его фамилия?
- Федоров.
- До связи…- Ксения встала, вышла в коридор и через несколько секунд уже решительно открывала дверь замдиректора. - Ирина Анатольевна, к Вам можно?
- Заходи, Воронцова…

XII

       Невыспавшийся Андрей заехал за Владимиром в шесть часов утра.
- Зачем тебе ехать в аэропорт в такую рань? - заявил он, входя в квартиру, и тут же, не раздеваясь, прошел на кухню. Там он потрогал рукой чайник и, следуя дурной привычке обходиться без ложки, насыпал из банки кофе в чашку.
- Рано вставать - долго жить, - Владимир был уже одет и готов к выезду. - Лучше тихо сидеть в теплом кафе в Шереметьево, чем бегать по морозу за улетевшим самолетом.
- Ну, хоть кофе попить дашь, а то в глаза хоть спички вставляй!?
- Пей, конечно…
       Утренний, еще темный город был пуст и невесел. Легкий мороз высушил растопленный хлоридами асфальт на дорогах и немного почистил улицы от устроенного оттепелью беспорядка. Андрей ездил не торопясь , как и подобает солидному джентльмену, изрядно заступившему за "сороковник".
       Приятели молчали. Андрей настойчиво отгонял от себя неприятные мысли по поводу назначенной на сегодня встречи с надоевшей, привередливой, престарелой пациенткой, которая отвергла уже четвертый мост и стабильно падала в тихий обморок от укола ледокоина. В каждом новом зубопротезном произведении Андрея женщина находила существенные для себя недостатки и требовала все переделать. Никогда не халтуривший, опытный Соколовский понимал, что ею руководит врожденная привередливость, а отнюдь не здравый смысл, но следуя позиции "клиент всегда прав", которая во многом удерживала на плаву его бизнес, терпеливо выносил все "пожелания" клиентки. Последние два раза он примерял ей один и тот же мост и, улыбаясь, выслушивал совершенно разные "замечания". Опыт подсказывал, что сегодня женщина должна "сломаться" и, воскликнув: "Ну, вот это совсем другое дело!", дать добро на окончательную постановку протеза.
       Владимир пребывал в некотором забытье, которое порой охватывает человека без причины и не имеет какой-то существенной подоплеки.
       Накануне он весь день напролет колесил по Москве, решая скопившиеся вопросы, связанные с "командировкой". Утром Владимир съездил в одну малозаметную на рынке, но удивительно крепкую и богатую фирму, которой заправлял его давний знакомый Леонид Фабер. Несмотря на стопроцентное совпадение его имени и фамилии с потомками посетителей Сиона, Леонид никак не вписывался в стереотип "старого, больного еврея", ежедневно восклицающего "когда я уже умру!?" и регулярно переписывающего завещание на тихо скопленные сто тысяч долларов в зависимости от качества моцы, приготовленной толстой и тихой Сарой. Фабер - высокий, крепкого телосложения мужчина того же возраста, как и Владимир, занимал в своей фирме относительно небольшой кабинет, причем рабочее помещение и внешний облик руководителя резко контрастировали со строго продуманном по интерьеру офисом, вышколенными, одетыми в бутиках секретаршами и четко организованной охраной. Рабочий стол Леонида с семнадцатидюймовым LCD-монитором был беспорядочно завален бумагами, папками, открытыми пачками сигарет, журналами и различными канцелярскими принадлежностями, заставлен кружками и мелкими сувенирами. В кабинете не было ни телевизора, ни музыкального центра, ни бара с напитками, ни стеллажей - только несколько стульев, на которых тоже валялись документы. По углам небоскребами громоздились коробки из-под различной оргтехники. Леонид с трудом выносил костюмы и галстуки и, поэтому, если того не требовали обстоятельства, непременно приходил на работу в самой демократичной одежде.
       В прошлом Фабер, как и большинство бизнесменов, поднявшихся на мутных волнах "перестройки", не имел ни малейшего отношения к коммерции. После окончания военного юридического института в Москве он по распределению попал в небольшой, окруженный "зонами" и воинскими частями, казахский областной центр, где занял должность в военной прокуратуре. В это захолустье лейтенант Фабер привез все свои пожитки, состоявшие на тот момент из пары больших чемоданов с дешевой одеждой, грандиозные иерархические планы и беременную жену Сашу, с которой он вступил в брак за год до окончания института. Через три месяца в местной больничке Саша родила дочь. Леонид приехал забирать жену на гремящем и дымящем "уазике" с двумя бутылками страшенного, почти фиолетового вермута и букетом желтых цветов, сорванных на ходу с клумбы инспектируемой воинской части. Привезя пополнившуюся семью в выделенную ему девятиметровую служебную комнату в коммунальной квартире, Леонид хватанул стакан вермута, поцеловал потомство и умчался на работу.
       Саша была умной и покорной девушкой. Она сильно любила мужа, умела гасить мелкие конфликты и находить компромиссы. Хотя ей было непросто пребывать в постоянном отсутствии мужа и очень сложных коммунальных проблемах, Саша не поддавалась панике, спокойно управлялась с хозяйством и ждала лучших времен. Леонид мотался по объектам, часто не бывая дома по несколько суток, приезжал смертельно усталым, взвинченным, в плохом настроении, и Саша в такие минуты всегда умела найти ту самую нить поведения, те необходимые слова, которые и были нужны мужу.
       Однажды ночью Фаберу позвонили из прокуратуры. По тому, как он спешно собирался и по отсутствующему, невидящему предметы взгляду Саша поняла, что случилось что-то экстраординарное. Леонид вернулся поздно вечером, совершенно пьяный и, рухнув на диван, тут же уснул. Проведя вторую ночь в мучительном ожидании, Саша, тем не менее, не стала расспрашивать мужа о происшедшем.
       Позже выяснилось, что в одной из зон вспыхнул бунт. "Зэки" взяли в заложники нескольких контролеров и потребовали прокурора. По тем временам - это было сверхчрезвычайное происшествие, о котором уже знали не только в округе, но и в Москве. "Зона" уже была плотно окружена подоспевшими бронетранспортерами ближайшей части внутренних войск. Областной прокурор, как и подобает людям его положения, входить в "периметр" категорически отказался и лихорадочно запрашивал руководство о применении силы. В "центре" медлили. "Зэки" дали полчаса на размышление, после чего пообещали "замочить первого вертухая".
- Давайте, я попробую… - вдруг предложил Леонид.
- Ага… Протянул замполит прибывшей части, они тебя только и ждут… Будешь похоронен с воинскими почестями.
- Ну, как получится… - Леонид вынул из кобуры пистолет, положил его перед прокурором, снял портупею и направился к воротам лагеря. Все промолчали.
Пройдя фильтры и оказавшись между толпой разъяренных, вооруженных арматурой, камнями и палками заключенных и вышками с пристрелянными по секторам РПК, на спусковых крючках которых лежали дрожащие от волнения пальцы солдат, Леонид впервые в жизни ощутил ледяной, пронизывающий холод текущего по спине пота. Лихорадочно вспоминая правила поведения в подобных ситуациях, Фабер медленно досчитал до десяти и сделал несколько глубоких вдохов-выдохов. Это позволяло снизить влияние адреналина. Торопиться, говорить с дрожью в голосе, ставить себя в зависимость от заключенных, показывать свою слабость категорически запрещалось. Он остановился в десятке метров от толпы и громко, но довольно спокойно крикнул:
- Что вы хотите? Говорить буду только со старшим!
- Где прокурор? - понеслось из толпы.
- Прокурор в городе. Я его замещаю и уполномочен выслушать ваши требования,
- Леонид настолько сосредоточился на твердости голоса, что от напряжения лица "зэков", их серые, с белыми планками номеров робы превратились в сплошную однородную массу. И из этого серого монолита только смотрели злые, ненавидящие его глаза…
       Последовали крики, в которых трудно было выделить нечто членораздельное. Потом толпа сдвинулась, и вперед вышел заключенный с серым, больным цветом лица, впалыми щеками и колючим, цепким взглядом. В его облике угадывался явный "авторитет". Он подошел почти вплотную к Фаберу и дыхнув лицо гнилью испорченных цингой зубов хрипло произнес:
- А чего это ты пришел, лейтенант? Ты ж вроде как из военных?
- Я из военной прокуратуры. Старше прокуроров сейчас в городе нет.
- А мы не спешим… Грохнем одного вашего - вы сами торопиться начнете, - "зэк" смачно плюнул под ноги. - А ты что-нибудь решаешь?
- Я уполномочен передать ваши требования, - в коленках Леонида пробежала дрожь, но он заставил себя успокоиться. - А "грохать" кого-то вам смысла нет…
- Это почему же? - "зэк" сузил глаза.
- Вы ж понимаете ситуацию… - Фабер слегка качнул головой в сторону вышки. - Пустят вас в расход и делу конец.
- Хм… И своих не пожалеете?
- А мы их на вас спишем, - Леонид удивлялся своим собственным словам. - Так что вас не устраивает?
- Ладно, лейтенант… - "Зэк" насупился. - Передай, чтобы выпустили из ШИЗО Бондаря и Липу - кум их упрятал не по-делу. Во-вторых, чтобы перестали кормить отравой - не все ж воровать. И, в-третьих, пусть прокурор разберется с вертухаями - лупят народ почем зря каждый день. В больничке уже нар нет…
- Это все?
- А тебе мало?
- Обещаю, что мы разберемся. А тебе советую - кончайте бунтовать. Сам посуди - всем срока добавят. Если что с нашими людьми случится, то… сам понимаешь… У тебя срока сколько?
- Cколько есть - все мои.
- Так других не подставляй. В этой толпе у многих по году-два осталось, а ты им волю отодвигаешь. Пока они в толпе - им кажется, что все спишется, а отвечать-то поодиночке придется…
- Я силком никого не втравливал. Терпеж у людей кончился.
- Ладно тебе… Половина просто за авторитетами пошла. Не пойдешь - потом припомнят…
- А ты, начальник, попробуй сожрать то, чем их кормят и по печенке на ночь получить!
- С этим еще раз обещаю - разберемся. Лично представление напишу.
- Вот, как разберешься, так и мы разойдемся…
- А может - одумаетесь?
- Чего нам думать. Вопрос решенный…
- Ладно, отдай мне двух наших - вам же легче будет.
- Еще чего…
       …Только за периметром Леонид понял насколько ему было страшно…
       …Зона утихла через три часа, когда прокурор через Леонида объявил о назначении служебного расследования по фактам произвола в колонии. Помятых, с синяками и ссадинами контролеров отпустили. Заключенных развели по баракам, но никаких мер к ним сразу принимать не стали. Дело решили потихоньку замять - перевели по другим зонам зачинщиков, поменяли заместителей по оперработе и хозчасти…
       …Потом его направили в Афганистан. Работы у военных прокуроров там было достаточно. Фаберу пришлось много перемещаться по частям, доводилось попадать под обстрелы, терять друзей. Он вышел из Афгана в самом конце. Вышел без орденов, с застывшим сознанием, майорскими погонами на плечах и переводом в Москву. В центре уже все рушилось. Армия начинала деградировать. Наступал хаос… Леонид оказался прозорливым человеком. Он вовремя понял, что все, во что он верил и чему служил безвозвратно уходит, тонет в беспределе, расстреливается в бандитских разборках. Один из его друзей предложил ему поработать в коммерции. Леонид думал неделю. В воскресенье вечером он посадил напротив себя Сашу и все ей рассказал. В понедельник, в 9.00 утра подполковник Леонид Фабер в новой, "с иголочке" форме строевым шагом зашел в кабинет начальника и положил на стол рапорт об увольнении…
       Леонид оказался очень способным и удачливым коммерсантом. Уже через год он выделился в собственный бизнес и старательно, не торопясь, продуманно и упорно начал его наращивать. Через три года Фабер уже не мог поверить, что еще недавно он жил в девятиметровой комнате, откладывал деньги на покупку дивана, ездил на метро и экономил на обедах, чтобы купить дочке игрушку. Однако, самым удивительным было то, что Леонид не сломался. Будучи весьма состоятельным человеком, умеющим умно и расчетливо тратить деньги, он так и "не взлетел на небо", не научился расставлять друзей и знакомых в зависимости от нужности и богатства, не разучился помогать и сочувствовать. Он не делал разницы в общении между банкиром и бывшим одноклассником, работающим водителем на "Газели". Деньги не испортили Леонида, как испортили тысячи других людей, переживших 90-е годы…
…- Привет, Володь, рад тебя видеть в целости и сохранности! - Леонид встал навстречу Федорову и крепко пожал ему руку. - Лена! - крикнул он секретарше в открытую дверь. - Сделай нам кофейку!
- Привет, - Владимир присел на стул. - Как ты?
- Так же, Володь. Развиваемся, работы много…
- Это твой новый "мерин" стоит у входа?
- Да… Совет директоров настоял… Престиж, видите ли…
- Уже с водителем? - Владимир знал, что Леонид не лукавит.
- Ну, нет… Я люблю сам. - Он улыбнулся.
- Как Саша, как дочка?
- Нормально. Саша работает, дочка учится.
- Что ж ты жену-то работать послал? Финансовые трудности? - Владимир рассмеялся.
- Не хочет дома сидеть. Пошла работать в детский сад психологом. Ты ж ее знаешь - ей это просто интересно. А что у тебя? Ты вернулся или… как?
- Еще не знаю… Вот пока принес тебе деньги… - Владимир открыл принесенный дипломат и начал выкладывать на стол пачки.
- Однако… - Леонид удивленно вскинул брови. - Конечно, вернулся! Сколько ж тут? Тысяч триста?
- Двести пятьдесят. А здесь, - Владимир протянул Фаберу бумажку. - Номер счета.
       Леонид нажал на кнопку на селекторе и произнес:
- Вадим, зайди!
Через минуту в кабинет вошла секретарша с подносом. За ней проследовал аккуратный молодой человек.
- Вадим! Здесь двести пятьдесят. Отправь срочно.
- Слушаюсь, - Вадим собрал деньги и вышел.
- Завтра будут?
- Сегодня будут, Володь… - Леонид прихлебнул кофе и закурил.
- Ты так "Винстон" и куришь?
- В наши годы трудно менять привычки.
- Но ты их все-таки меняешь…
- В смысле?
- Ну, например, в начале восьмидесятых ты был счастлив тарахтеть на стареньком "москвиче" и съездить дикарем в Сочи, ночуя в комнате на десять человек. А сейчас ты любишь слетать в Лас-Вегас или в Доминиканскую республику и ездить на последнем "Мерседесе" за… - Владимир секунду подумал, - … тысяч сто тридцать долларов.
- Сто тридцать четыре. Сразу видно профессионала, - рассмеялся Фабер. - Ты хочешь подискутировать на тему "кому на Руси жить хорошо"? Или измерить уровень моей ностальгии по старым-добрым временам?
- Нет-нет, я последние два дня только на эти темы и разговариваю с разными людьми - от генерала милиции до зубного врача. Это я так, к слову…
- Как хочешь… Я об этом часто думаю.
- Не сейчас, - Владимир встал. - Лень, у меня много дел и мало времени. Вернусь из Нью-Йорка, мы пойдем в твой любимый ресторан и там все обсудим. Договорились?
- Ты летишь в Штаты?! Вот это сюрприз! Из глухой деревни и сразу на Бродвей!
- Надо же… - Владимир встал и собрался уходить. - Я в своем домике на краю земли был твердо уверен, что никто не имеет представления о моем месте нахождения, а выясняется, что об этом все знали…
- Я просто догадался, - улыбнулся Фабер и протянул на прощанье руку.


XIII

       Ксения медленно шла по Бруклину вдоль Ocean Pwy. Она не раз бывала в Америке, причем, непременно зимой и всегда удивлялась чувству одновременного родства с Нью-Йорком и отчужденности от него. Ее личность словно раздваивалась на ту, что приехала впервые, внезапно и издалека и ту, что жила здесь со времен "второй волны" эмиграции. Эта вторая личность узнавала дома, деревья, здоровенные машины и зеленые дорожные указатели. Даже серое декабрьское нью-йоркское небо было словно вчерашним. Личность первая всему удивлялась - своеобразному, протяжному говору русскоязычного Брайтона, шествиям одинаково одетых черно-белых "пейсатых" и их жен в париках, грохоту "трэйна" над головой, отсутствию двориков, глухим решеткам на школьных окнах… И запаху! Только в Америке был этот неповторимый запах, в котором смешались испарения океана и сладковатый выхлоп лимузинов, прелость опавших листьев и свежесть пронизывающего прямые улицы колючего ветра. Ксения наотмашь вдыхала этот пьянящий, необычный воздух и не могла надышаться, словно астматик во время приступа.
       Она дошла до "Гамбринуса", вошла внутрь, отдала длинный светло-серый плащ пожилому гардеробщику и села за черный, квадратный столик. Подбежал молоденький официант-нелегал и, подобострастно улыбаясь, предложил меню. Ксения отстранила папку.
- Двойной эспрессо и бутерброд с икрой.
       С момента выхода из терминала в JFK она находилась в смятении. Ксения никак не могла дать самой себе ответ на вопрос - зачем она все бросила, села в самолет и прилетела в Нью-Йорк, где у нее не было неотложных дел, туристических интересов и близких родственников. С таким же успехом можно было отправиться в скучнейшую Исландию или на Таймыр. Она поражалась собственному авантюризму, непредсказуемости и детской наивности. Ксения отгоняла от себя мысли, что единственным толчком к этому путешествию является полушапочное знакомство с какой-то мутной личностью, случайно всплывшей из заброшенной деревни по воле ее брата. Она никак не хотела признаться самой себе, что именно этот странный человек заставил ее, как школьницу, бегать за ним не только по Москве, но и по континентам. Причем, для этого он не предпринимал никаких усилий и, более того, он даже не подозревал, что она находится где-то рядом. Это приводило Ксению в бешенство. Она выдумывала себе оправдания в виде обычного желания срочно сменить обстановку, сделать интересную паузу в туристической тягомотине, раскрыть в себе угасающую способность совершать безумные поступки, но это помогало мало.
       По всем законам, по которым она жила последние десять лет, мужчина должен был пригласить ее полететь вместе с ним, искать с ней уединения, ухаживать, обхаживать, дарить цветы и духи, а вместо этого она сидела одна-одинешенка в ресторане на Брайтоне с клочком бумажки в кармане, на котором был накарябан телефон некоего Жеки, который с трудом, применив невесть откуда взявшуеся оперативно-розыскную смекалку раздобыл для нее Андрей. Как пользоваться этим номером она не имела представления, ибо позвонить Жеке и сообщить ему, что она, Ксения, хотела бы услышать-увидеть Владимира было равнозначно для нее чтению лекции по основам атеизма подле Гроба Господня.
       Из получасового разговора с братом перед отлетом ей удалось узнать цель поездки Владимира и его примерный маршрут. Андрей обозвал ее "полностью сбрендившей старой девой", поуговаривал взять себя в руки и нехотя сообщил, что в среду Владимир должен быть на автомобильном аукционе то ли в Бордентауне, то ли Борденхавене. В заключении он грациозно покрутил пальцем у виска, но поклялся не сдавать ее с потрохами в ближайшем телефонном разговоре с товарищем.
       В Бруклине она остановилась у Розы, которая некогда работала в их фирме, а затем выскочила замуж за приехавшего в Москву по делам богатенького эмигранта конца семидесятых. Через месяц после ее переезда в США новый муж Розы поехал на уикенд в Атлантик-Сити, откуда вернулся без бизнеса, "мерседеса", счета в банке и часов "Патек Филипп". Выпив за ночь литр виски, он утром пошел в ванную и повесился. К счастью для Розы он не умудрился поставить на "чет-нечет" дом в Нью-Джерси и оказался человеком полностью лишенным родственников. После нескольких неприятных встреч с полицией, недвусмысленно намекавшей ей на чистосердечное признание в оказании помощи по завязыванию петли на шее горячо любимого супруга и тщательной работы "лойера" она вступила в наследство, быстро продала дом и купила себе в Бруклине приличный "тубедрум" с окнами на океан. Ксению, уставшая от унылого одиночества Роза встретила восторженно и буквально изнасиловала вопросами и рассказами, не замечая, что гостья, находящаяся во власти московского часового пояса мечтает сложить голову на любую горизонтальную поверхность. Между тем, Ксения во время их воркования не только вяло отвечала на вопросы, но и умудрилась вытащить из Розы интересующие ее сведения.
- Я хочу купить себе здесь машину. У тебя нет знакомого, кто этим занимается?
- О! Сейчас я позвоню Гарику! - Роза обрадовалась возможности помочь подруге. - Он держит свой шап и продает машины.
- Он ездит на аукционы?
- Наверное…
       Гарик живо откликнулся на звонок Розы по поводу подруги, которой нужна машина и назначил на утро встречу в "Гамбринусе", где Ксения теперь пила отвратительный кофе. Он появился с опозданием на пятнадцать минут. Это был мужчина лет сорока, небрежно одетый и с выражением лица сверхзанятого человека. Утром в "Гамбринусе" было малолюдно, поэтому Гарик безошибочно выделил из посетителей свою "клиентку". Он поздоровался и присел за столик. Было заметно, что он приятно удивлен внешними данными Ксении и его интерес к прибывшей из Москвы девушке моментально распростерся несколько шире, чем заработок на покупке машине.
- Так какую машинку мы хотим? - обнажив в улыбке ухоженные хорошим стоматологом зубы, спросил Гарик.
- Мы хотим японку с автоматом и кондиционером года три-четыре отроду. - Ксения, как могла, готовилась к подобной беседе еще в Москве.
- Тойота, Ниссан, Мицубиши?
- По состоянию.
- Из каких денег мы исходим? - Гарик, не стесняясь, опустил глаза и впился взглядом в грудь Ксении.
- Решим на месте… У меня, кстати, всего третий номер…
- Не понял!? - он встрепенулся и поднял взгляд.
- Я хочу поехать с тобой на аукцион. Завтра в… Бордентаун. Он так называется?
- Да… Но туда не пускают без дилерской лицензии…
- Во-сколько ты заедешь за мной к Розе? - Ксения положила на стол "десятку" и встала.
       Это был сильный ход. Она была безупречна в укороченном, обтягивающем платье и этого опытный ловелас Гарик, несколько приунывший на чужбине в окружении растолстевших, бесформенных скурвившихся евреек и лошадоподобных американок, любящих срубить дензнаков на "сексуальном домогательстве" пережить уже не смог.
- В семь утра, - выдавил он, лихорадочно соображая, как побыстрее, но недорого зацепить эту москвичку. - А, может быть, вечером посидим где-нибудь? Съездим в Манхеттен? Ты была в Манхеттене? Это - кул!
- В ресторан на рыбном рынке, а потом в мотель? - ее прищуренные в улыбке глаза были очаровательны.
- Ну… - Гарик поперхнулся. - Почему бы и нет…
- Спасибо, что не в Макдональдс и не на заднее сиденье минивэна под Вераззано-бридж! - Ксения наклонилась к нему и погладила длинными пальцами по щеке. - Гарик… Я бы подумала о вечере в "Чайна Грил" и ночи в президентском люксе "Шератона". Значит, в семь?
       Она медленно, красиво прошла к выходу, взяла плащ, обернулась и послала воздушный поцелуй…
       Оставив Гарика в задумчивости и тяжелых размышлениях о стоимости номеров брендовых отелей, расходы на которые превышали месячный заработок скромного спекулянта машинами, Ксения решила не терять времени и поехать в China Town за безделушками для друзей, а заодно пройтись по Бродвею и Уолл Стрит. Она немного поразмышляла о способе передвижения в Манхеттен и, отказавшись от страшенного нью-йоркского метро, быстро нашла контору car service, где ей дали бойкого маленького водителя-одессита, управлявшего раздолбанной Краун Викторией. Как и подобает бруклинскому таксисту, водитель оказался словоохотливым.
- Куда Вас отвезти в Манхеттене?
- Поближе к Чайна Тауну.
- А что Вы хотите иметь в этом китайском захолустье? Фальшивый "ролекс" или поддельный "шанель"? Этого добра полно в Бруклине, я знаю, где это дешевле. Я думал, что такая красивая девушка едет в Манхеттен в более серьезное место. Вы давно в Нью-Йорке?
- Второй день…
- О, так вы же не знаете Америки! - водитель выехал на Belt. - Может быть я покажу Вам вечерний город. Сходим покушать, прокатимся по Бродвею! Новеньким в Америке обязательно нужен верный друг… И без языка здесь сложно!
- Вы тут все такие озабоченные? - искренне рассмеялась Ксения. - Как тебя зовут?
- Я - Славик.
- Слушай, Славик, - она перешла на очень чистый английский, - я приехала сюда не за фальшивыми часами, не трахаться за деньги и не искать работу в нью-джерсийском стриптиз-баре. Если я села в твою убитую телегу, то это не значит, что я бедная девушка, вырвавшаяся из "совка" и мечтающая остаться здесь "нелегалкой".
       Славик сердито хмыкнул и до самого Манхеттена не произнес ни слова. Ксения расплатилась, оставив обиженному водителю хорошие "типы" и не спеша пошла в сторону китайского квартала.

(продолжение следует)